Иван Дорофеев – Зов сквозь время, или Путешествие между сном и явью. Часть вторая: «Дело чести» (страница 2)
В первые годы войны, кавалерия сильно пострадала в многочисленных боях и многих из тех, кто отправился на фронт еще в четырнадцатом, тяжело ранило или их уже не было в живых.
Отречение Государя я воспринял с горечью и печалью, хотя многие в основном из нижних чинов тогда ликовали. Но я не придерживался каких-либо иных политических взглядов и в душе продолжал оставаться монархистом. Хоть мне и пришлось потом об этом уже помалкивать.
В начале семнадцатого после февральской революции наш полк фактически самораспустился, а я же, не желая принимать присягу Временному правительству подал прошение об отставке. Остаться меня никто не уговаривал, прошение с неким пренебрежением приняли и дела я сдал, не желая больше оставаться в рядах тогдашней регулярной армии.
К тому времени, кстати Временное правительство уже одним махом перекроил весь армейский порядок, ввел Солдатские комитеты, а офицеры стали заложниками безвыходной ситуации.
Ну а завершил я свою службу командиром эскадрона в чине капитана. Погоны, между прочим, я на всякий случай снял, чтобы меня ненароком не посадили на солдатские штыки и со своим чемоданом отправился в отчий дом.
Но и мирной жизнью потом пожить мне довелось не долго. Ситуация в стране накалялась, Германцы все продвигались в глубь, начались братоубийственные распри, а в октябре к власти пришли уже большевики.
А после того, как мой же конюх с другими зеваками чуть не поднял меня на вилы, мне уже пришлось бежать куда глаза глядят и из собственного дома.
Поэтому сменив армейскую шинель на гражданское пальто, мне не оставалось ничего иного, как залечь на дно в ближайшем городе, которым оказалась Самара и уже снимать тут небольшую комнатушку. А жить же мне приходилось на сбереженное мной за годы службы жалованье.
Став ниже травы и тише воды, я через некоторое время уже случайно встретил собратьев по своему горю. Поэтому я, не колеблясь вошел в Самарское подполье, в котором подавляющим большинством были эсеры и кадеты. Офицеров в подполье катастрофически не хватало, а боевые офицеры со знанием дела были для них тогда навес золота.
Подполье в Самаре сформировалось еще в ноябре тысяча девятьсот семнадцатого года, одновременно с начавшимся противостоянием между большевиками и Оренбургским казачеством.
Возглавлял подполье подполковник Николай Александрович, собрав вместе в основном тех, кто не хотел мириться с большевицкой властью. В подполье входили даже немногочисленные юнкера из Оренбурга и Казани, а также студенты закрывшегося Самарского университета.
Сам же Николай Александрович ранее служил в штабе Киевского Военного Округа, а затем продолжил службу в управлении Поволжского Военного Округа, подчиненного уже большевикам. Так сказать, он находился постоянно в центре событий и все время знал текущую обстановку во всем Поволжье.
В начале тысяча девятьсот восемнадцатого года в Самаре еще сохранялась власть городской думы, которая не признавала законодательные декреты большевиков. А в феврале даже состоялись митинги и шествия против большевиков, которые вылились в некоторое противостояние и ослабление советской власти в губернии. Но весной в Самару уже прибыл бронепоезд с Балтийскими моряками и это ознаменовало провозглашение во всей губернии незыблемой Советской власти.
Самарская губерния считалась одним из важнейших продовольственных регионов, но большевики были скомпрометированы в глазах крестьян. Советы в связи с нараставшим продовольственным кризисом принялись уже за владевших хлебов крестьян, которые не желали бесплатно расставаться с его излишками ради призрачной лучшей жизни в будущем. Но голодные большевики посчитали противящихся крестьян кулаками и начали изымать у них хлеб уже насильственным путем.
Поэтому с приходом большевиков стало нарастать социальная напряженность, а измененные коренным образом жизненные устои воспринимались населением достаточно негативно.
Надежда крестьян на защиту их финансовых интересов большевиками оказалась не оправдана, ввиду установления в губернии жесткой диктатуры и требованиями к жертвенности для новой власти.
Большевики получили право на чрезвычайные и решительные меры без дополнительных указаний сверху и даже устранили оппозиционные издания, осуждавшие действия советов, вынудив их уже уйти вместе с нами в подполье.
Самарский Совет рабочих и солдатских депутатов весной тысяча девятьсот восемнадцатого года уже не был так популярен среди городского населения, крестьян, ремесленников, купцов, торговцев, промышленников и политической оппозиции, которые лишь стали ждать своего часа.
Я со временем переселился на конспиративную квартиру вместе с другими подпольщиками и время от времени собирался с другими членами подполья в нашем штабе. А иногда мы даже бывали в бывшем яхт-клубе, который был, как и многое другое уже национализирован большевиками.
Но в последние дни из-за нестабильной обстановки в городе мы уже обитали в не использующихся фабричных строениях в окрестностях города, ввиду того что Товарищество мануфактур практически прекратило свое существование. Естественно, чтобы не выделяться из толпы я, как и остальные члены подполья к тому времени переоделся в рабочую и грязную одежду. Таким образом я своим видом был похож на небогатого фабричника, а не на отставного офицера или представителя интеллигенции.
Единственное, что я сохранил из своего старого образа, это были мои броские усы, которые я по гусарской привычке закручивал вверх. Мне очень не хотелось расставиться с этой частью собственного амплуа и потому я решил их оставить, понимая при этом возможные риски. Ведь лишившись погон, офицерского мундира, да и вообще всего, у меня теперь только эти усы и остались, как напоминание о былой и славной жизни.
Всего в нашей подпольной организации было примерно до двухсот пятидесяти человек. Оружия у нас, конечно, было не много. А винтовок и пулеметов у нас и вовсе не было. И весь арсенал состоял только из двух десятков револьверов, спрятанных в различных частях города, и личного оружия у некоторых из представителей нашей организации. Поговаривали, что кто-то даже зарыл пару револьверов в масле у себя на грядках огорода. А я же свой Наган образца тысяча восемьсот девяносто пятого года на свой страх и риск всегда старался держать при себе.
– Здравствуйте, Николай Александрович! – обратился я к подполковнику в штатском, приветственно протянув ему свою правую руку.
– Здравствуйте, Александр Алексеевич! – пожал он мне руку в ответ, при этом одиноко продолжая сидеть на лавке.
– Что-то случилось?
– Случилось, Александр Алексеевич! Пора!
– Куда пора? Я вас не понимаю! – удивился я.
– Настало наше время и подполью необходимо приступать к решительным действиям. Вчера вечером я узнал, что тридцатого мая на Самару выступила Пензенская группа Чехословацких легионеров, которая с боями продвигается к городу.
– Неожиданный поворот. Я же думал, что Чехословацкий корпус со своим добром двигается к Владивостоку и планирует покинуть Россию, – ответил я, получив новые сведения, ввиду того что уже долгое время мы, скрываясь находились в некотором информационном вакууме.
– Так и есть. Однако большевики хотели их разоружить, из-за чего и возник этот конфликт. Полагаю Чехословацкие войска хотят при отступлении на Дальний Восток оставить за собой надежный тыл.
– А может они всего лишь хотят заполучить золотой запас России в банках Самары? – предположил я.
– Ну, будет вам Александр Алексеевич! Нам нужно не упустить момент и воспользоваться появившемся шансом. Вы понимаете?
– Да! Я все прекрасно понимаю. Извините меня за мою горячность.
– Будем следить за продвижением Чехословацких легионеров и как только они войдут в город, окажем им всевозможную поддержку. Пока ничем себя не выдавайте и ждите моих распоряжений. Будем выходить на улицы в ночное время группами по десять человек. Вам я доверяю принять командование над вашим отрядом из тех, кто сейчас находиться здесь.
– Приму за честь оказанное доверие!
– И помните, что большевики так просто этот город не сдадут. Большевики уже создали штаб обороны в отдельном здании, а численность их гарнизона увеличилась с четырехсот до трех тысяч штыков. Они уже двумя группами направились окапывать свои позиции для обороны города на двух направлениях. Сызраньская группа находиться на линии Мыльная – Безенчук. А Самарская группа расположилась у станции Липяги.
– Принял к сведению, Николай Александрович!
– Прощайте, Александр Алексеевич. И ждите команды! Без приказа выступать вам запрещаю!
– Будет исполнено! Прощайте! – попрощался я с Николаем Александровичем и он ушел.
Немного обдумав слова Николая Александровича, я решил посвятить в предстоящие планы наш немногочисленный отряд и присев около завтракающих подпольщиков, рассказал им уже то, что посчитал для них нужным знать. Господа были рады услышать о предстоящих событиях и сильно обрадовались рассказанной мной новости, а у меня в тот момент почему-то не было аппетита, да и вообще я уже долгое время пребывал в какой-то апатии и хандре.
Поэтому я решил вернуться на свой топчан с сеном и полежать, еще немного, блуждая уже в собственных мыслях.
А после того, как я снова прилег, то уже снова задумался о доме, о почивших родителях, о всем что происходит вокруг, о новостях от Николая Александровича и еще о том, что я уже много месяцев не вижу никах снов по ночам.