Иван Давыдов – Люди и города. Путеводитель по русскому Средневековью (страница 5)

«Пришел он [Федор] в храм на славословие Божие. И по некоему божественному усмотрению, позаботившемуся о нем, во время божественной литургии читал иерей святое Евангелие: „Невозможно человеку одним оком на землю глядеть, а другим на небо. Ни служить двум господам – либо одного возлюбит, а другого возненавидит, или одному будет служить, а о другом нерадеть“. Поразили сердце Федора эти слова – словно бы ему сказанные».

Так кончается служба. Так начинается Путь.

Федор решает бежать в Соловецкий монастырь, но идет путями окольными и оказывается сначала в деревне на берегу Онежского озера. Поступает в услужение местному крестьянину, пасет его овец, чтобы смирить гордыню и подготовить себя к монашеской жизни. Житие сохранило имя крестьянина – его звали Сидор Суббота. В историю можно попасть по-разному.

Георгий Федотов, автор великолепной монографии о жизни и подвиге святого, обращает внимание на важную деталь, которую опустил автор жития: в момент бегства Колычеву тридцать, и он еще не женат. Для тогдашней Москвы это вещь просто немыслимая, объяснить ее можно только одним – молодой боярин сознательно готовился уйти в монастырь. История с неудачным бунтом, возможно, подстегнула его, но не она определила жизненный выбор.

Добравшись до Соловков, Федор сначала становится послушником, а потом принимает постриг и получает новое имя – теперь он Филипп. Он выполняет самую черную работу, терпит насмешки от братии и скрывает свое высокое происхождение.

Момент сомнительный: главную обитель русского Севера основали выходцы из новгородских земель Савватий и Герман. Позже на иконах будут изображать рядом с Савватием другого святого – Зосиму, но он первым не был. Однако для нашего рассказа важно вот что: в XVI веке новгородцы (как помним, первооткрыватели севера) Соловки ценили особенно. Бояре жертвовали монастырю деньги, земли, иконы и утварь, паломники шли к далеким островам поклониться мощам основателей и замолить грехи. Среди братии выходцев из Новгорода тоже хватало. Трудно поверить, что отпрыска знатного новгородского рода Колычевых там никто не узнал.

Но у жанра свои законы, иногда они важнее истории. Житие ближе к сказке, а в сказке герою положено оставаться неузнанным, великому – уничижаться, побеждая гордыню.

Новый послушник, умный и образованный, искушенный в чтении священных книг, быстро обратил на себя внимание. Его – возможно, к зависти многих в монастыре, почитавших свои заслуги бо́льшими, – приблизил к себе игумен Алексий. Постарев, Алексий предложил монахам вместо себя выбрать в игумены Филиппа. В 1548 году Филипп встал во главе самого большого и славного из северных русских монастырей.

Восемнадцать лет он посвятил обители и проявил себя как рачительный хозяин. Он строил каменные церкви (мы их и сейчас можем видеть), создал сложную систему каналов, превратил Соловки в процветающее, если только это слово здесь уместно, предприятие – с рыбными прудами, солеварнями и прочими доходными промыслами. Автор жития (возможно, кстати, что он тоже имел отношение к Соловкам и знал тех, кому довелось общаться с Филиппом) говорит, что не ко всем затратным и требовавшим большого труда затеям игумена братия относилась с восторгом. Это важный момент, обратим на него внимание.

В 1551 году соловецкий игумен Филипп побывал на Стоглавом соборе в Москве. Надо думать, тогда-то царь его и приметил. И запомнил.

Но и самые обыкновенные люди, обитатели суровых северных краев, тоже помнили – столетиями! – соловецкого настоятеля. Борис Шергин, великий и неутомимый собиратель поморских преданий, сохранил для нас такой рассказ: однажды остановился возле Тонской деревни, принадлежавшей монастырю, свейский карбас. Шведы потеряли путь, им нужен был знающий штурман. Шкипер пошел по домам – искать «вожа», провожатого, а вот дружина его решила пограбить, разорить «анбары»: мужчин в деревне не было, только бабы да малые ребята. «Мужеский полк» ушел в море, на промысел. Сопротивления разбойники не ждали.

Предводитель шведов, совсем молодой человек, которого звали Ингваром, услышав вопли старух и ребятишек, пришел в ярость: на воровское дело он согласия не давал. Схватил железный лом и набросился на собственных матросов. Ярость его была велика: матросы, побросав добычу, побежали к кораблю. Но один успел-таки, обернувшись, в шкипера метнуть камень. Ингвар упал без памяти и остался у русских пленником.

Приставы из Сумского острога решили его судить, хотя вся деревня пришлеца защищала. А поскольку преступление совершилось на монастырских землях, возглавил суд игумен Филипп. И речь его пересказывали друг другу поморы еще во времена Шергина, в середине прошлого века: «Правда то, что Ингвар заступался за обидимых, не щадя и своей жизни. Но есть и кривда: почему ты, Ингвар, добрый, сердобольный человек, пошел в товарищах с людьми лихими?»

Ингвар вину признал и проявил похвальную скромность: просил его добрым человеком не величать, а товарищей не клясть. Филипп ответил: «Сердце твое детское, и речи у тебя, как у младенца. Ты говоришь: „Не ведите мое сердце, не поминайте мне товарищей“. Лучше бы тебе о том поплакать, что из-за таких товарищей про всю вашу породу свейскую слава в мире самая зазорная!.. Думаю, Ингвар, что на родину тебе нельзя являться».

Моряк остался при монастыре, принял православие и знаменит был среди окрестных жителей как «сердобольный Игорь». Святого такого, правда, в Соловецком патерике нет. Но это ведь предание, а не летопись, и живы они оба в предании – честный иноземец и справедливый игумен.

Русская церковь никогда не стремилась к политической самостоятельности, и властители этим охотно пользовались. Уже отец Ивана Грозного, великий князь Василий, с легкостью менял митрополитов, если они ему чем-то не нравились, и не опасался церковной оппозиции. Сын уроки отца усвоил.

В 1566 году Грозный вынудил митрополита Афанасия – сочинителя, иконописца, человека тонкого и образованного – подписать унизительный отказ от кафедры. Афанасий пытался протестовать против опричного террора, за что и поплатился, однако обострять ситуацию не решился. В преемники ему намечался казанский архиепископ Герман, но еще до принятия сана он тоже рискнул осудить опричнину. Царь пришел в ярость. Герман главой русской церкви не стал, а через год умер в Москве. В городе тогда свирепствовала эпидемия, но поговаривали, что архиепископа по приказу Ивана убили опричники. Впрочем, источник этих слухов – беглый князь Андрей Курбский, «первый русский диссидент», и его «История о великом князе московском». Курбский Грозного, мягко говоря, недолюбливал и вполне мог опуститься до клеветы.

Тут-то царь и вспомнил про соловецкого игумена – родовитого и знавшего придворные порядки. Уж этот-то должен был понимать, что нужно государю! Филипп отнекивался – ему явно нравилась тихая жизнь на острове и строительные проекты. Сохранилось его письмо к братии – просит не бросать начатое, довести его дела до конца. Но Иван Грозный умел быть настойчивым.

Колычев вернулся в Москву, чтобы стать во главе церкви. И тут кончается путь. Тут начинается подвиг.

Царь просчитался. Он добивался, чтобы земство и церковь одобрили опричнину. Чтобы казнимые одобрили палачей. Собрал всех видных иерархов. Житие довольно ярко описывает трусость уважаемых церковных людей. Всех, кроме одного. Филипп эффектно и резко напомнил царю о его долге. Новый митрополит не стал поддерживать бессудные убийства невиновных и охоту на собственный народ.

Или, как писали в советских учебниках, «реакционный выходец из боярской среды попытался противостоять демократической дворянской революции, которую осуществлял прогрессивный царь».

Кремль, Успенский собор, служба, и вдруг посреди службы митрополит начинает обличать государя.

Царь же возгорелся яростию и сказал: «О Филипп! Наше ли изъявление преложить хочешь? Лучше было бы тебе с нами единомысленно быть». Святой же отвечал: «О царь! Тщетна будет вера наша! Тщетно и проповедание апостольское. И всуе будет нам Божественное предание, которое святые отцы передали. И все делание добродетелей христианского учения! И даже само вочеловечение Владыки, совершенное ради нашего спасения. Он нам даровал все – чтобы непорочно соблюдали мы дарованное, а ныне мы сами все рассыпаем – да не случится с нами этого! Взыщет Господь за всех, кто погиб из-за твоего царственного разделения! Но не о тех скорблю, кто кровь свою неповинно пролил и мученически скончал жизнь, ибо ничтожны нынешние страдания для тех, кто желает, чтобы в Царствии Небесном им воздалось благом за то, что они претерпели! Но пекусь и беспокоюсь о твоем спасении!» Царь же ни святительского обличения, ни запрещения, ни учения не слушал, но гневался на него зело и, размахивая руками, грозил изгнанием и смертными муками.

Сцены ссор царя с митрополитом – эпицентр, нерв жития. Царь беснуется, негодяи-опричники (чьи образы даны очень лаконично и очень мастерски) откровенно натравливают Грозного на святителя. А Филипп до последнего стоит на своем: утешает напуганных москвичей и не боится говорить правду всесильному правителю Московии.

Там есть момент, который вздрогнуть заставляет. Такие простые и такие яркие, жгущие, огненные слова вкладывает автор жития в уста своего героя: