Иван Чернышов – Здоровье и дисциплина. 2.1 (страница 8)

– Как ты думаешь, снимут ли когда-нибудь фильм, где у преступника будет реалистичная мотивация?

– Мотивация, мотивация… снова об этом. Ты знаешь, я отвечу честно, и мы снова поспорим. Потом ты скажешь, что я говорю только о том, о чем сам хочу.

– # Нет, скажи свое мнение. Я никогда не смогла бы убить, и мне интересно, откуда мотивация у преступников.

– Так ведь и я никого не убивал, – зевнул Мизинцев. – А мотивация – да выдумки все это.

– ### Как ты сказал?

– Ну да. Кто-то не верит в бога, кто-то еще и не верит в гороскопы, а я, ко всему этому вдобавок, не верю и в мотивацию.

– ## Странный ты все же.

– Эту тему всегда ты начинаешь, я лишь честно отвечаю. Кто виноват, что у нас разные мнения?

– ### Нет, это что, ты так надо мной смеешься?

– Че, живой он там у тебя?

♮

В дверях нарисовался Леночкин батя, переодевшийся в майку-алкоголичку. В одной руке он держал кастрюлю гречки, в другой – блестящую от масла ложку.

– Все в порядке, – сел на кровати Мизинцев. – Просто судорога была.

– А что-то я шум какой-то…

– Все нормально, – ответила Леночка. – Немного поспорили, и все.

Леночкин батя насторожился:

– Насчет чего это?

– Пустяки, – Леночка явно была стеснена. – Рома сказал, что в причины не верит.

Леночкин батя как-то изумился, потом медленно положил ложку в кастрюлю.

– То есть… как это?

– Ну, я не верю, что у всякого поступка была причина, – неловко объяснил Мизинцев.

– Как это? Какой поступок без причины?

– Ну… практически любой.

– Я грубо отвечу, но по делу. Сынок! Заморочили тебе башку в твоем университете. Раз что-то происходит, то на то была причина.

«Прям как Никита», – подумал он.

«Как они похожи: отец и дочь», – лишний раз убедился Мизинцев.

– Вот смотри, – показал кастрюлю Леночкин батя. – Я захотел поесть, взял гречку и поел.

– С едой это понятно. Но… если я захочу на Юпитер, я не смогу взять и полететь туда, – с азартом ответил Роман. – А если я сейчас сорву эту штору и накроюсь ей, то это не оттого, что мне стало холодно, а безо всякой причины.

– Если ты сорвешь штору, то ты у меня получишь, – серьезно парировал Леночкин батя. – Только люди, которые шторами накрываются, в реальной жизни сидят в психушках.

Леночкин батя скушал немного гречки, а затем добавил:

– А нормальные люди накрываются одеялами.

После чего ретировался, негромко позвякивая ложкой по боку кастрюли.

– Тебе обязательно было при отце эти свои шуточки… невесть что теперь о тебе подумает.

– Я просто честно отвечал, – Мизинцев обиделся и как-то по-детски перелег на другой бок, отвернувшись от Леночки.

– Меня иногда пугает твой внутренний мир, – после тридцатисекундного молчания произнесла Леночка, поглядывая на тихонько тикавшие часы.

«Внутренний мир? – повторил про себя Мизинцев. – Но… у меня его нет».

Ну что, тебя можно поздравить? Ты уже окончательно испортил с ней отношения? Замолчи, мне и так неприятно за весь этот дурацкий день. Даа, сегодня, конечно, ты себя превзошел. Обновил свой рекорд. Замолчи. Чтоб тебя черти побрали! Чтоб тебя волки сожрали! Повторяешься. Я просто правда хочу, чтоб тебя сожрали волки. Это инфантильно ты уже. И ноги инфантильно поджал, как будто тебя старшая сестра обидела, отцу наябедничала, что ты все конфеты слопал. Эй! Повернись и извинись. Не будешь? Давай тогда уйдем, не попрощавшись, и больше уж о ней не вспомним.

– Лена, ты на меня сердишься? – проблеял Мизинцев.

Леночка молча встала и подошла к окну.

«Не ответила. Самое время уйти», – подумал Роман, но не сдвинулся с места.

Нет, они меня точно с ума сведут. Четвертая! Чет- вер-та-я! Я уже почти пришел, уже почти completed my mission, и тут – прямо у двери нужного подъезда, нате вам, пожалуйста: еще одна мамаша. Открыла дверь подъезда, ребеночек опять в дверях встал, и не идет. А она, сволочь, рукой дверь держит, заблокировав мне вход. И ведь не скажет ему, чтоб заходил, а в подъезд другой двери нету. Ладно… ладно. Не буду срывать зло на ней, меня в квартире целый буйвол дожидается, уж он-то у меня получит!

– Лена! Не сердись на меня.

Надо же, птички зачирикали, кого это принесло? Мизинцев сел на кровати, хотел подойти к Леночке, но так и остался сидеть. Леночкин батя пошел открывать.

– Это еще кто?

Тоже не ждет никого. Странно. Надо было тебе лежать, ушел бы пять минут назад, и не переживал теперь.

– Лови, жирдяй, кофеек, help yourself! – весело, но в то же время как-то злобно донеслось из прихожей.

Леночка обернулась, Мизинцев поспешно поднялся с кровати.

– Ну-у, ну… ну что, ну чего ты такой унылый, в день-то рождения, не праздновал, что ли? Дай, я понюхаю, нет, пахнет, водкой пахнет, выпивал. А чего настроения нет? Кто тебе испортил? Э-эй! Жирный! Ну чего ты смотришь на меня так угрю-ю-юмо? Нет, что за человек! Я пришел ему праздник испортить, а у них уже все испорчено. Ладно, я на кухню зайду, может, у вас коробка конфет открытая, возьму немножко, или торта… вы, толстые, любите торты наворачивать.

Разумеется, это был Фольгин, который теперь шуровал на кухне, отыскивая что-нибудь, чем можно поужинать повкуснее.

– Don’t ya love her madly, oh, don’t ya love her madly? – раздавалось с кухни.

Виновник торжества прошел за Фольгиным на кухню и стал наблюдать за тем, как демотиватор роется в холодильнике.

– Надо тебе это изображать, – наконец, сказал он. – Без тебя все уже испортили.

И сел за стол.

– А что стряслось? – Фольгину как-то ничего в холодильнике не нравилось.

– Жена – бросила, – начал хлопать себя по колену Леночкин батя. – Уже пять лет прошло. Брат родной – бросил, двенадцать лет ни слуху, ни духу – сегодня позвонил, и что – поругались. Ну немного, но поругались, видать, еще на двенадцать лет… дочь родная не подарила ничего, даже толком с праздником не поздравила. Подарок единственный – от хахаля ее, в комнате сидят, шушукаются, книжку подарил, за столом какую-то ерунду нес, сейчас зашел, а он продолжает ерунду нести. Дурак!

Последнее слово было выговорено с явным отчаяньем. Фольгин сел напротив Леночкиного бати и с сочувствием произнес:

– Ну я вижу, ну сам понимаешь, работа, мне никто не доложил, что у тебя уже испорчен праздник. А кофе, хочешь, я заберу, другому жиртресту подарю.

– Наверное, это дядя Никита приехал, – объяснила Мизинцеву Леночка. – Надо выйти, поздороваться. Я еще маленькой была, когда он с нами жил.

– Ну… ну пухлик, ну чего ты жалуешься, хочешь, я разберусь с ним?

Фольгин молнией ворвался (тоже как-то штампованно звучит, не находите?) в Леночкину комнату, и чуть не врезался в Мизинцева, который стоял у порога и намеревался проскочить в прихожую.

– Что, шутник, весело тебе? – спросил Фольгин. – Having fun, yeah?

«Молодой у Леночки дядя», – решил Мизинцев.

– Если ты думаешь, что можешь прийти и просто испортить человеку его birthday party, то ты заблуждаешься, – безапелляционно заявил Фольгин. – На это есть я! Фольгин прислонился к дверному косяку и проговорил как-то более расслабленно:

– Это ты мне ложный вызов должен компенсировать.

Значит, он не дядя. А кто, стриптизер? Не смешно.