Иван Чернышов – Здоровье и дисциплина. 2.1 (страница 10)

«Спасибо, Любовь Павловна» – не потому, что Любовь Павловна ей до этого подарила бергамотового чаю, или, скажем, брошку, или просто пожелала хорошего настроения, нет, это значило, чтоб Любовь Павловна перестала играть, потому что тут такие танцоры бездарные пляшут, что им можно и не играть, что их можно и не учить батманам, пусть как хотят, так и пляшут. И сердитая уходила потом со мной с работы, сильно мою руку сжимала, и вот: шли-шли, держась за руки, а потом она бросала мою руку со злости, не на меня злилась, а я не понимал. Когда Любовь Павловна уезжала, мама говорила: «Скажи „до свиданья“ Любовь Павловне», а я говорил: зачем, если я завтра снова ее увижу? Они смеялись, а как-то перед уроками Любовь Павловна дала мне конфетку, и я сказал: «Спасибо, Любовь Павловна», взял конфетку, потом отошел в свой угол и долго там смеялся.

Вот переживают: где мои семнадцать лет? А я переживаю: где мои семь лет?

К чему вспомнил? Зачем вспомнил? Я расклеился, я барахло и… барахло и бедняга. Чушь какая, да, я теперь совсем не такой, как раньше, вся энергия ушла, как будто шину проткнули, и воздух выходил, выходил, а теперь совсем вышел. А Фольгин ждет, дождаться не может, когда я уйду, уже истосковался по моему месту, наверное.

Гиена.

Шакал наглый.

Хоть он и профессионал, но я же еще имею право его уволить, да? Права, права, неотразимые права. О-о-о-оух. Не уволю, повода нет, да и зачем другому карьеру поганить только потому, что своя испоганена. Да дело и не в карьере, выше и не продвинулся бы, это я потерял ко всему интерес, я лежу на полу на работе ночью, все привыкли к таким причудам, а первые разы-то неудобно было, и даже стыдно. Теперь мне не стыдно, что я устал.

Жменькин встал, застегнул ремень и прошел к окну, отодвинул жалюзи и взглянул на подсвечиваемый рекламный щит со слоганом «Дай волю чувствам».

– Нет, – вслух сказал Жменькин, задвинул жалюзи и сел на стол.

То-о-о-очно! Можно розыгрыш устроить, похулиганить немножко. В желтых страницах круглосуточную химчистку надо найти, позвонить и спросить: «Алло, это прачечная?». А они ответят: «Прачечная», а я трубку по-вешаю… «повешу», «повешу» правильно говорить. Хе-хе… ээээ, ага.

– Прачечная, слушаем вас.

– Алло, это прачечная?

Эх, не вышло. Кто ж знал, что они так ответят… кто ж знал, кто ж знал. Солому постелил. Даже в удовольствии посмеяться… какое-то неправильное удовольствие, не тот смех. Мда, мда. Удовольствия! В моем возрасте хорошее мочеиспускание – уже удовольствие. Чья это была мысль? Пошловато. Когда инвалид похваляется физической силой или успехами в постели, это тоже пошловато. Все пошловато, уже, пожалуй, не осталось именно пошлого, одно пошловатое.

Чья это была мысль?

Все пошловато, я устал, я так устал. Удовольствие, пошловато, устал, а как насчет удовольствия дружбы – завести собаку… собаа-а-а-а-аку… щенок овчарки стоит десять тысяч, который фирменный… ну… точнее, породистый. Завести черную овчарку, назову его Баргест, в депутатский парк будем ходить… в кулечек целлофановый за ним убирать… ерунда лезет в голову, гадости, мерзости. Устал, хочу спать, спал весь день и снова хочу спать. Баргест. В Америку поехать. Вот они лежат, билетики. Ну, ну? Нет, нет, кого я обманываю. Баргест! Спокойной ночи.

В эфире программа «Пространство», коротко о новостях. Государственная Дума в третьем чтении запретила постмодернизм. Сорокин уже арестован, Пелевин вызван в суд, однако на слушанье он не явился. Счетная палата лордов…

Мизинцев тем временем вернулся домой и уже лежал в кровати. В ногах у него дремал кот (такая деталь чтоб была, а то мало деталей было).

Да. По пути домой Роман поразмыслил над происшествиями сегодняшнего дня, и вот результаты этих размышлений:

Размышление первое. Мне сегодня предложили интересную, перспективную работу, которая могла бы изменить мою жизнь к лучшему, но, скорее всего, я останусь в школе и сознательно упущу этот шанс, так ничего в жизни и не изменив.

Вывод к первому размышлению: я кретин.

Размышление второе. Не пора ли расстаться с дурацкой мечтой о том, чтобы стать писателем? Для чего? Со всех сторон – глупо, и только. Сам никому не показываешь, рассылать по почте (электронной или обычной) в редакции не хочешь. Никому не звонишь, ни с кем почти и не общаешься. Правильно, ведь и оба из друзей моих (это считая Леночку за друга) вряд ли – оценят – неверное слово, вряд ли им придется по вкусу, ведь даже Голобородько – человек другой культуры, он рос в эру VHS, помнишь, ты зашел однажды в кабинет, а он в распахнутом своем халате пляшет, «Goodbye horses» напевает. Серьезно, твои потуги не нужны даже друзьям, никому. Ты думаешь, трендовые писатели не стоят твоего плевка, ты один придешь, чтобы их уничтожить, нет, не придешь, время пройдет, а ты так и останешься, хорошо, если с двумя друзьями, а то и вовсе один, никому не интересен, кому не враг, тому объект насмешек; аутсайдер в значении «неудачник, проигравший». Каждый в жизни что-то выиграл, это как та лотерея после выборов, и машины выигрывают, и квартиры, да хотя бы кружку или шахматы, а ты ушел домой с кухонной прихваткой.

Вывод ко второму размышлению: характер у меня плохой. Вот почему все так.

На этом почти все. Давайте только повторим: о чем этот рассказ? Впрочем, нет. Повторение вредно: хорошую пьесу два раза не играют. Давайте тогда прощаться. Читательницы мне, конечно, скажут: «Такого в жизни произойти не могло», скажете, это еще за сон сойти могло бы, но и за сон какой-то дурацкий. Но все же, в свое оправдание, я тоже могу вас спросить: а как вы считаете, к чему снится избранный Президент Венесуэлы Николас Мадуро?

II. Поражение

Мизинцева Романа Игоревича я знал по работе. Так, а вы уже записываете? Хорошо, да. Знал по работе. Вне работы не общались, разве что по телефону. Какую могу дать характеристику? Ведомый член коллектива. Что знал о личной жизни? Он встречался одно время с какой-то девчонкой. Сам говорил, что не надеется серьезно. Потом мы на эту тему не говорили больше, видно, бросила она его. Что еще про него сказать? С профессиональной точки зрения… что сказать, да, пожалуй, он был зажат, но мне кажется, он был как такой аккумулятор, и ему у нас просто было неинтересно, а если б что его заинтересовало, так, чтоб по-настоящему, то, думаю, он бы раскрылся. Хотя… я не уверен. Мы ни о чем таком не говорили.

Я пишу: мы новые постоянно, ты уже не сможешь стать тем человеком, каким был минуту назад. И каждый день – это как отдельная жизнь, а каждая жизнь – как отдельная точка, а точка, как известно, никакой протяженности, никакой длины не имеет, так и наша жизнь, хотя и кажется длящейся годами, в своем целом всегда является точкой, потому что мы никуда передвинуться не можем, мы и сами-то – точки, и более никто.

Комнаты? Да, я когда-то сдавал комнаты. Теперь уже не сдаю. Этого молодого человека я помню. Что вы! Жу-у-у-ук, в самом деле, жук наво… нет, постойте, нет, это другого вида жук, жук-могильщик, знаете такого? Эти вот жуки закапывают труп, скажем, крота, и потом долго им питаются. Вот, и он был жук, у него было много, много денег, но он… ему все было мало, он торговался из-за каждой копейки, все какие-то халтуры… мы с ним ругались. Но это ведь было давно… он даже и разговаривал-то только о деньгах, без денег ему и слов было жалко, я думаю. В кафе, наверное, он просто говорил: «Вон то» – и пальцем в меню показывал, ему жалко было потратить лишние буквы и сказать название блюда. Я это только предполагаю, конечно. А, погодите, это другой, а-а-а, простите, я перепутал, это другой жилец. Про того я вообще не помню ничего существенного, бесцветный какой-то, как стакан воды, и то не полный, а процентов на шейсят заполненный. Да и вода-то та дистиллированная.

Я сам ушел, только сказал так домашним, что меня сократили. Потому что новая начальница сумасшедшая какая-то. Она говорит: «А кто в субббботу не рабббботает, тот ббббездельник», с такими резкими, буйными «бэ», как будто она сваи челюстями забивает, а не букву «бэ» произносит. Тот, говорит, «ббббездельник». Так у нее ж это, ни котенка, ни ребенка, мужа нет, детей нет, стерва, одно слово, прости меня, Господи. А приходить вы должны, говорит, к восьми. А у меня, думаю, рабочий день с девяти. Ну, я помалкивал. А другие-то бормочут ей робко так, а как же это мы приезжать будем, сами же знаете, какие у нас пробки не от ума, к восьми-то и не приедешь вовремя, а она: «Пешочком ходите, я, например, пешком хожу», а она живет-то тут же – полтора квартала где-то, ха, да и там у нас ремонтные работы развели, ну, дорожные рабочие, так она сразу сообразила и стала приезжать и уезжать на машинке казенной, шофера содержит, чтоб он ее одну туда-сюда возил, тьфу, ббббардак (а чего, за казенный счет же). А еще говорит: «А у вас рабочий день теперь будет до семи» – вечера, то есть. Да как это так это, по ГОСТу же, или где там оно зафиксировано, что до шести, а она, крыса, еще прикатится на машинке-то спозаранку, еще куры в деревнях не проснулись, а она уже стоит в дверях почти что, смотрит, кто приходит, а кто опаздывает, курица-то сама нещипаная, и вечером то же самое, так это получается, что сама она в эти часы не работает, а только Цербером стоит и караулит. Пару баб уволила, ну, а я что, я думаю: вот выкинь-ка еще один кульбит, еще какое коленце, еще какая придурь тебе в башку падет, так я уж не выдержу, перегорю, все тебе в лицо выскажу, стерве.