Иван Чернышов – Здоровье и дисциплина. 2.1 (страница 6)
Советским несет от такого звонка, как будто птички чирикают, вы знаете такие звонки. Десять тысяч чертей! Гугол чертей! Ты, идиот, забыл про sms. Здравствуйте!
– Здравствуйте, – угрюмо Леночкин батя буркнул.
– С днем рождения вас! Долгих лет, как говорится. Это вам.
Леночкин батя сперва схватил пакетик, а только потом внутренне просиял. Посиял пару секунд с пакетом, не заглядывая в него, а потом снова приуныл: первый-то подарок ему дарят, и от кого – от ухажера дочкиного, учителя-сопляка, только из института, рубашку, небось, до сих пор мамка гладит. И почему подарил, вон он с цветами, это Леночке, он пришел ради нее. Но хоть подарил что-то, к чему так поспешно, может, он и неплохой человек.
– Проходи, проходи, разувайся. Рома, да?
– Да, да, – Мизинцев конфузливо зашел и стал разуваться, озираясь.
Леночкин батя ушел на кухню, шурша пакетом. Книга! Ах да, он, кажется, учитель литературы. Все равно, если бы рабочий с завода принес в подарок гайку.
«Даже спасибо не сказал», – подумал Роман, сиротливо стоя в прихожей и поглядывая на свои носки.
«Алексей Реееемизов, – прочитал виновник торжества, почесывая в затылке. – Не слышал про такого. Открою-ка».
«
«Какие-то бесы… а в содержании что… „Свет немерцающий“… „Свет незаходимый“… церковное, что ли. Рее-мизов. Церковная фамилия, как это правильно… семинаристская. Ну… дареному коню… а не намекает ли на что?». Леночкин батя вышел в прихожую с книгой и пакетом, висевшим на одном пальце. Мизинцев поднял голову и робко на него поглядел.
– Эээ. Это церковное что-то, да?
«А ты не читал! Дурак! Идиот! Купил бы Булгакова!», – пронеслось в голове у Мизинцева.
– Это… это Серебряный век, я бы сказал, – вспомнил слова из аннотации Мизинцев.
– Да? – Леночкин батя опустил глаза в то же место книги и негромко прочел. –
Роман побледнел. Вот, про бесов что-то опять. Рука сама потянулась, не заглядывал, и вот оно как вышло.
А тот уж и открыл случайно на таком моменте. Кто, если не бес, это подстроил?
– Много где про бесов, про чертей пишут, – снова стал глядеть на носки Мизинцев. – Они везде, в каком-то смысле.
Тут из комнаты вышел, шаркая тапками, сутулый, тощий, гладко выбритый старик.
– Чего? – уставился старик на Леночкиного батю.
– Да вот молодой человек к Леночке пришел, – кивнул Леночкин батя. – Говорит, черти везде.
– А? – подвинулся к Леночкину бате старик. – Черти? Черти все в правительстве сидят.
– Да ты проходи, проходи за стол, – растерянно пробормотал Леночкин батя, сам шагая на кухню вперед Мизинцева. – Руки вымой сперва только.
Старик, сильно сутулясь, повернулся к Мизинцеву своим сине-бритым лицом и очень недобро на него поглядел.
– Губернатор комаров не травит в этот раз, спасу летом не будет, – ворчливо брякнул он.
– Грустно, – совершенно безразлично ответил Мизинцев.
– Что? – спросил старик, после чего отвернулся и пошаркал мыть руки. Мизинцев почему-то сразу же поплелся за ним, вследствие чего в ванной возникла очередь.
– А Лена дома? – Мизинцев вспомнил, что до сих пор не подарил цветы, а теперь в ванной их и положить негде.
– А? – спросил старик, теребя хозяйственное мыло.
– Проходи, проходи, – крикнул из кухни Леночкин батя. – Накрыто уж все, тебя ждали.
«Неловко как-то», – подумал Мизинцев о том, что он – единственный гость, но настоящая неловкость возникла затем, ведь он встал так, что деду никак нельзя было выйти из ванной, поэтому Мизинцев сначала сам «сдал назад», чтобы выпустить деда, а потом снова вернулся в ванную, чтобы вымыть руки самому и вставить в дупло зуба ватку. Дед прошаркал на кухню, что-то сказал Леночкиному бате, на что тот поднялся и с возгласом «Что он там неделю размывает?» прошел до ванной.
– А у вас только хозяйственное мыло, да? – спросил Мизинцев.
«Это я уж слишком нагло», – подумал Роман уже после того, как спросил.
5. Многократное созерцание
Та-та-та ра-ра та-та, та-та-та-ра-ра та-та, who can you call? Нет, меня не call, меня всегда summon. Summon, summon – чернокнижие какое-то, хм, ладно. Раз уж меня summonнули, надо действовать, пора работать. Плита выключена, телевизор выключен, here I come! Хм, хм, он жирный… куплю ему в аптеке сейчас по пути кофе для похудания, что это я – на день рождения – и без подарка? Ха-ха, настроение улучшилось, ха-ха. Аптек много по пути, а памятники у нас реже, вот, к примеру, только у нас могли поставить памятник сантехнику, вылезающему из канализации. Никогда не поверю, что это из уважения к его labor, труду. Нет! Такой памятник поставили, чтоб голова этого сантехника была ниже прохожих, чтоб всякий, проходя мимо, мог его пинать прямо по роже, это в духе, вполне в духе, ха-ха-ха, иду и смеюсь, и хорошо, и славно.
– Леночка, ну что ты ничего не кушаешь?
Ну точно индюк. Да подожди. Теперь рассмотри Леночку-то. Описать сможешь? Русые волосы, волнистые, глаза карие, нос втягивает воздух, будто волнуясь – что бы еще описать? Губы не накрашены, милого природного цвета, как будто легонько улыбаются. Шея… подбородок немножко прямоугольный, в ушах сережки. Как одета, рассказать? Не надо, а опиши руки. Да зачем, будто ты сам не видишь? Не в том дело: ты опиши словами, видишь, как у тебя куце, трудно получается, а хочешь в писатели, даже любимую свою описать не можешь, чтоб и читатель ее полюбил, ей восхитился. Даже на меня описание впечатления не производит.
– Леночка, ну, съешь ты курочки!
Посмотри, с тобой рядом села. Ну, это глупости – не с дедом же сидеть и не с толстяком. А цветы куда-то убрала. Наедине останемся, ты про цветы спроси.
– Ничего не ест опять! А ты, Рома, что пепси не пьешь?
Пригласили на пепсопитие, мда. Кстати, кстати, кстааати. Пепси-то только тебе поставили, посмотри. Аж ладони вспотели от обиды. Пепси только у тебя. Леночка пепси не пьет, у ней сок, батя водочку наяривает, а дед и вовсе без стакана, сидит за столом, дремлет. А тебе пепси поставили, как дитю, как будто у тебя день рождения, и тебе четырнадцать исполнилось. Пепси выпей, побалуй уж себя пепси-то. Уж и купили-то поди только для тебя. Пепси. Еще бы детское шампанское поставили. Впрочем, с книгой-то ты просчитался, терпи теперь пепси. Можешь и не пить из принципа, он догадается поди. Да и в чем дело-то, ты водочки хочешь дернуть?
Не хочу. Ну, а чего обиделся тогда?
В старости, когда мне будет восемьдесят три года, склероз пожрет почти всю мою память, и от меня останутся только воспоминания о детстве на даче. Например, что сотовые тогда были недопустимой роскошью, а у соседки Ларисы был сотовый, и все знали, что у нее сотовый есть, но она никому не даст позвонить, и потому не просили. Зато был стационарный телефон на соседней улице, такая крохотная железная коробка, и в ней телефон дисковый, а рядом дед Семен жил, у него был странный высокий дом, страшный черный пес Султан, который прямо на бегу мочился, и сорокалетняя дочка Ленка, тетка-даун, а все потому, что ее мать пила во время беременности, и Ленка родилась отсталой, выучив за всю жизнь всего два слова: одно «мама», второе – матерное, ну это что-то грубое началось, грубое воспоминание. Ленка эта была безобразна. Грязна, само собой. Лицо маленькое, сплющенное как будто. Но стрижечка на удивление аккуратная. Потому боялся один звонить, да и кому звонить, матери в город, и вот за что я раскаиваюсь до сих пор: во время одного звонка мать мне говорит, что из школы звонили и предлагали проскочить четвертый класс, тогда экспериментально еще вводили четвертые классы, а мне за хорошие оценки предложили перейти сразу в пятый, и я отказался, чтобы от одноклассников не отрываться. Какая глупость! Какое терзание. My conscience bites.
– Гм, гм, а ты, значит, учитель?
– М-да-а, – неуверенно промямлил Мизинцев.
– Я бы хотел тебя кое о чем попросить, – доверительно положил руку себе на колено именинник. – Я пишу… составляю один труд, и, когда я закончу, мог бы ты проверить на ошибки… ну там, запятую где забыл…
– Труд? Какой труд? – нахмурил брови Мизинцев.
Завидуешь!
– Минуту, минуту, – Леночкин батя поднялся из-за стола и скрылся в комнате.
Давай, спроси Лену, о чем хотел!
А я… уже забыл, о чем хотел ее спросить.
– Сейчас, сейчас, – Леночкин батя вернулся с листочком, исписанным от руки. – Это будет практический словарь. Послушай.
Ага, вот и аптека, drug store. В очереди не очень, но все еще молодая мамаша с сынком, мамаше лет тридцать есть где-то, а сынку года четыре.
– Нам, пожалуйста… так, а что тут есть… Егоор! Будешь черничный батончик?
– Да!
– А подождите, а это с чем у вас тут? Персиковый? Нет, не персиковый, дайте вон тот, персик-маракуйя. Будешь персик-маракуйя, Егор?
– Да!
– И дайте еще бутылочку детской воды.
– Что-то еще?
– Нет, все. Так, стойте, что это вы дали?
– Обычная вода, минералка.
– Я, кажется, просила у вас детскую воду.
Здесь терпение Фольгина лопнуло (вот уж штамп-то опять, да?), и он вышел из аптеки. Детская вода! Дурят же маркетологи народ! Детская вода! Чем более товар дифференцированный, тем больше дур его купит. Детская вода. Подростковая вода. Мальчиковая вода. Вода для девочек 4—7 лет. Вода для девочек 8—11 лет. Вода для старых и стерилизованных кошек. Вода для беременных женщин на четвертом месяце. Вода для беременных женщин на пятом месяце. Вода товарищеская. Вода студенческая. Вода менеджерская. Вода адвокатская. Вода для олимпийских бассейнов питьевая. Православная вода. Кошерная вода. Вода для утюга особая. Вода низкокалорийная, диетическая. Свадебная вода. Вечерняя вода. Вкусная вода. Вода для владельцев Audi A8.