Иван Белов – Чернее черного (страница 64)
А в 1605 году полыхнула коломенская земля. Беглый холоп Петька Куница сколотил ватагу лихих людей, принялся усадьбы громить, помещиков убивать да богатства делить. Созывал простой народ, обещая воли и справедливости. Многие соблазнились. И Семка не устоял. Обида, затаенная с детства, разгорелась ярким огнем. Все эти годы помнил он ямину, в которой лежали сестренка и мать. Зарубил Семка Спиридона топором, вроде грех на душу взял, а сам, словно на крыльях, помчался лучшей доли искать. Дураком совсем был. Прибился к ватаге Петьки Куницы, который себя уже светлым князем к той поре величал. А там уж и не ватага, а целое войско. Грабили, насиловали, жгли. Затянула Семку кровавая карусель. Покуражились славно, да недолго. Через месяц царский воевода Воротынский разбил в поле восставших крестьян. Петьку Куницу привезли в Москву и четвертовали на Красной площади под вой и крики толпы. Начались облавы и казни. Семка бегал два дня и попался по глупости, вышел из леса хлеба просить. Суд над схваченными мятежниками вершили скорый, дьяк Разбойного приказа смотрел на заключенного и черкал приговор: повесить, посадить на кол или попросту утопить. Семке свезло, лет ему было мало совсем, пожалел его дьяк, может, сына своего вспомнил или просто от душегубства устал. Всыпали Семке сотню плетей, спину до кости ободрали, а он и рад. Главное, жив!
Попал холопом к тому самому воеводе Воротынскому, в крохотное селишко Пахомово на границе тверского уезда и новгородской земли. Вернулся к тому, от чего убежал. Не роптал, не перечил, делал, что велено. Тихий работящий парень приглянулся тиуну. Через два года Семку обженили на крепостной девке Аксинье, робкой, послушной и не особо красивой. Была Аксинья полноватенькой, широкобедрой и невысокого роста, волосы прятала под платок и в глаза не смотрела. Не понравилась Семке она. Но говорят ведь: «Стерпится – слюбится» – так и вышло у них. Поначалу сторонились друг дружки, гасили лучину, забираясь в постель, слово лишнее боялись сказать. А потом и не заметили, как прикипели. Что-то выстраданное породнило и сблизило их. Семка не пил, не гулял, работал за троих, жену молодую не обижал. И Аксинья вдруг расцвела, из пугливого недоросля превратившись в ласковую, фигуристую, симпатичную бабу. В их крохотной клетушке с худыми стенами поселилось тихое счастье. Аксинья родила сыночка Ванятку и дочку Настеньку, а Семка, помня науку покойника Спиридона, начал потихонечку деньги на выкуп копить.
И все бы хорошо, да только прошлое вдруг вернулось и костлявой ручищей за горло взяло. Спустя многие годы объявились в селе странницы-богомолицы, и одна ожгла Семена пристальным взглядом. Вечером в дверь постучали, и Семкины мечты развеялись дымом. Стояла перед ним Спиридонова сноха Акулина. Тяжелый был тот разговор. Долгий. Словно с ангелом на Страшном Суде. Через неделю после смерти Спиридона хозяйство его разграбили и спалили бунтовщики, убили Акулининого мужа, ее снасилили, пришлось по миру пойти. Бродила она по всей московской земле, милостынью жила, и тут судьба снова ее с Семеном свела. Не узнала она сначала его, помнила Семку подростком, а тут оказался взрослый мужик. Потребовала Акулина десять рублей за тайну свою, иначе грозилась куда следует донести. А за убийство голову с плеч. И не будет больше ни жены, ни детей. Десять рублей – огромные деньги. Семка за всю холопскую жизнь и половины целкового не скопил. Акулина, сука, не побрезговала, монетки все до одной забрала и пообещала вернуться. Не будет денег – пеняй на себя. Семен стал неразговорчивым, злым, рычал на своих, все лето горбатился как проклятый. Измучился, отощал, в глазах поселилась обреченная волчья тоска. К осени гривенник накопил. Смотрел на медяки в кулаке и… нет, не плакал, слез не было, сердце превратилось в камня кусок. Едва пожелтели осины, явилась Акулина. Смеялась, глядя на протянутые копейки, грозила утром пристава привести. Вместе с ней смеялся мертвец Спиридон. Понял Семка, нету другого пути. Не было ни злобы, ни помутнения, только холодный трезвый расчет. И наслаждение при виде выпученных глаз и синеющей Акулининой рожи. Задушил он ее. Тело закопал в навоз на дворе, влетел в дом, велел Аксинье детей собирать. Жена перечить не стала, знала – Семка ничего не делает зря. Схватили в охапку сонных детей, кой-какие вещички в узелок побросали и среди ночи ушли, навеки оставив за спиною прежнюю жизнь.
План этот давно у Семена в башке созревал. Прошлым летом приперся в село бродяга в лохмотьях, хлеба просил, вел беседы крамольные, дескать, здесь, совсем рядом, рукою подать, в новгородской земле дюже сладкая жизнь. Нет там над мужиком ни господ, ни бояр, всякий свободен и работает сам на себя. Берет власть налог, но по совести, шкуру заживо не дерет. Каждому желающему дарит Новгород отборной земли пять десятин и гривну серебра на подъем. Бросать надо кабалу московского царя и к новгородским кисельным берегам уходить.
Задумались после того разговора пахомовские мужики, спорили, препирались, чуть не передрались. Одни доказывали, что и правда в Новгороде простой хлебопашец иначе живет, а другие сомневались, поминали поговорку про «там хорошо, где нас нет». Поорали и успокоились. Семен промолчал, но на ус намотал. А на следующий день в село ворвались мо́лодцы Разбойного приказа: искали калику, денег сулили за помощь в поимке. Оказалось, в то лето по всей тверской земле шатались таковские подлецы, смущали народ. К июлю начали доходить слухи о бегстве холопов и смердов. Семен в омут с головой кинуться не спешил, дождался осени и на ярмарке перемолвился словцом с новгородскими купцами. Те подтвердили, мол, да, беглецов принимают с распростертыми объятиями. Крепко задумался Семка, чужбина страшила, ведь как ни крути, а тут родная земля. Куда срываться с женой и малыми детьми? Так и не решился Семен, и вот теперь, спустя год, все одно к тому и пришел.
Уходили лесами, держась подальше от троп и дорог. Запасенные харчи быстро кончились, благо выручали удавшиеся в ту осень грибы. С одних грибов болели желудками, и будь погоня упорней, легко бы сыскала беглецов по следу из жидкой дрисни. Ночи встали холодные. Настенька простыла, загорелась огнем. Чуть не сгубил Семен всю семью. Господь спас. Повстречал Семен в лесу хороших людей, которые о ночную пору на трактах душегубство вершат. Выслушали его разбойнички, покивали, вошли в положение. А может, просто нечего было с Семки взять, кроме медного креста да грязных портков. Сжалились, накормили, отпоили Настеньку травами, провели болотом через границу и копеек не взяли, что Семка совал. Сказали, лишнее заведется, тогда долги и отдашь.
Новгородская земля, чужая и страшная, приняла неожиданно ласково. В первом же селе писарь занес беглецов в толстенную книгу, прошлым не пытал, грехи не выспрашивал, в кабалу насильно не загонял. Обрадовался семейным: «Такие, – сказал, – с деньгами казенными не сбегут». Не успели оглянуться, как обустроились.
Калика тот не соврал – выделила новгородская власть Семену честных пять десятин, он столько земли только у бояр и видал. Насчет отличной, конечно, погорячились. Не очень земля. Дерьмо, проще сказать: глина, камни и болота кусок. Зато свое. Взялся Семка ломить. Выворотил каменья, осушил болото, растаскал по полю торф и воняющий тухлятиной ил. С надсады едва не подох, неделю гордо на четвереньках ходил. Первую зиму жили в землянке, горя не знали, выплатили им на обустройство денег, сколь обещано было. На пять лет освободили Семена от всяких налогов – живи, радуйся, богатей. Ну а дальше дело пошло, поставили большую избу, посеяли хлеб, развели скотину и огород. О Москве больше не вспоминали, забыв барщину, помещиков, голод и нищету. Три года минуло от побега – и не заметили, Семка ни о чем не жалел. Аксинья была на сносях третий раз. К осени ждали сына, отцу и брату в подмогу.
Солнце потихонечку сваливалось за горизонт, с болот потянул пахнущий тиной и стоячей водой ветерок. С Семкиного надела просматривался лес, изгиб дороги, деревня, обнесенная тыном, соломенные крыши и вьющиеся печные дымки. С началом страды на тракте и опушке то и дело мелькали конные патрули. Новгородские разъезды сторожили пахарей, ограждали от любой нежданной беды. А со вчерашнего дня куда-то пропали. Семена это не напугало – после мытарств перестал он бояться и людей, и зверей. Топорик за поясом от разбойников, святой крест на груди от приблудного лешего иль мертвяка. Места вокруг обжитые, нечисть повыбита, поганые урочища выжжены, капища сатанинские стерты с земли. Ночами в камышах пели русалки. Из чащоб порой выходили робкие мавки, меняли дикий мед и целебные травы на железо и хлеб. Люди и нелюди учились жить мирно, стараясь не вспоминать пролитую бесконечными распрями кровь.
Семен оглянулся. Позади ровными бороздами лежала вспаханная земля, длиннющие рассыпчатые отвалы, перевитые корнями травы. По свежему степенно вышагивали грачи, выхватывая черными клювами жуков и червей. Семен невольно залюбовался простором – плуг наскочил на невыбранный камень, дернулся ретивым козлом и пошел вбок. Ну ротозей!
– Ты чего, бать? – окликнул Ванятка, ведущий коня под уздцы.