Иван Белов – Чернее черного (страница 66)

– Хватит, намятежились, – сказала жена. – Так я не поняла, чего рано пришли? Ведь не могли допахать.

– Немного осталось, – объяснился Семен. – Завтра доделаем, а потом Клычу будем пахать. Прошка у него сызнова пьет. Один я не пью, как дурак. Пил бы, горя не знал, лежал под забором, сопли пускал.

– Золотой ты у меня. – Аксинья нагнулась, и Семен почувствовал вкус ее теплых бархатных губ. – Клычу не верь, пройдоха, каких поискать. Горы наобещает, а и половины не даст.

– Тебя тогда на него натравлю, лиха вдоволь хлебнет, не все же мне одному, – рассмеялся Семен и добавил: – В стражу я сегодня иду.

– Вчера же ходил, – удивилась жена.

– Ходил. И сегодня пойду. И завтра пойду. Меня хлебом не корми, дай ночью из дому сбежать. Банда в округе шалит.

– Банда! – ужаснулась Настенька.

– Да пустяки, – утешил Семен. – Чего мы, банд не видали? Шуганем, они и откатятся. Батька-то знаешь какой у тебя боевой!

– Меня возьми! – загорелся Ванятка.

– И возьму, – согласился Семен.

– Щас же, – погрозила Аксинья. – Спать будешь, вояка.

– Ну мам…

– Не мамкай! – Аксинья вдруг взвизгнула и всплеснула руками. – Боженька милостливый, у меня же пирог в печке стоит. Сгорел, сгорел! Настька, ты смотрела куда?

Жена вскочила и опрометью кинулась в дом, Настька за ней. А Семен обнял Ванятку и долго смотрел в небеса. Он был счастлив. В последний раз на этом миру…

Ночка выдалась холодная и темная, воровская. В такую ночь надо у жены под боком спать да похрапывать. Семен, прогуливаясь по помосту за тыном, зябко поежился. В прорехах лохматых туч изредка проглядывала раздувшаяся исковерканная луна, заливая окрестности безжизненной синевой. Семка боязливо перекрестился. Недаром луну после Пагубы Скверней зовут. Ночное светило с той поры покрылось паутиной черных прожилок и уродливыми наростами, похожими на вскрытые гнойники. Отныне лунный свет нес безумие, помешательство, болезни и мор. Оттого по ночам ходят, закутавшись с головой, и вверх стараются не смотреть, закрывают ставни в домах, а застигнутые в дороге прячутся в укромных местах. На Семеновой памяти, еще в московскую бытность, был у них в деревне Фролка-дурак: мыкал, гунькал, слюни пускал, безобидный совсем, с детишками возиться любил. И как-то пристрастился Фролка на Скверню смотреть. Залезет ночью на крышу и сидит до рассвету, задрав в небо нечесаную башку. Отговаривали его, стращали, упрашивали, а дураку все нипочем – на то и дурак. Через неделю стали пропадать собаки и кошки. Никто особо не всполошился, как будто мало собак. Сбежали поди на приволье или кости закапывать, молясь своим непонятным песьим богам. С кошек вообще спросу нет – где хотят, там и шляются. И все бы ничего, но следом за животиной пропал Нечайка Корытин, мальчишка неполных шести годков. Тут – ясное дело – вся деревня на поиски поднялась. Кто-то видел дите с полоумненьким Фролкой. Побежали к дураку, жившему в старой заброшенной бане, дверь распахнули и обомлели: посреди бани высился алтарь из мертвых кошек, собак и курей, сверху увенчанный головой пропавшего Нечайки. Окровавленный Фролка стоял на коленях, вытянув руки, и невнятно гундосил на чужом языке. Дурака схватили, на допросе Фролка плакал, смеялся и тыкал пальцем в уродливую Скверню на небесах. До суда Фролка не дожил, той же ночью озверевшие сельчане вытащили его из поруба [5] и забили чем под руку попало кому. И так и осталось неясным, что же шептала несчастному дураку зловеще ухмылявшаяся Луна.

Ветвистые молнии полосовали черные небеса. Погромыхивало. Отброшенный от деревни на полверсты лес высился угрюмой стеной. Семен заступил в третью стражу, с часу после полуночи и до рассвета. С ним сосед Фома Святов и подслеповатый дед Митрич. Третья стража самая трудная, тьма густеет, звуки становятся глуше, с болот наползает сизый туман, источая дурманящую сладковатую вонь.

– Все спокойно! – донесся с другой стороны деревни голос Фомы.

– Спокойно! – от ворот надтреснутым фальцетом отозвался дед Митрич.

– Все спокойно! – закончил перекличку Семен.

Залаяли и завыли деревенские псы. Скулеж прокатился волной и затих. Поскрипывал и прогибался под ногами настил. Семен вглядывался в темноту, пока не заболели глаза. Пустая затея – войско мимо проскочит, и не заметишь! Одна надежда на слух и трехсаженной высоты частокол. Фомка не подведет – хваткий мужик. Митрич, хоть и пень старый, а свое дело знает: три войны прошел, руки крепкие, любого молодого укоротит. Вооружена ночная стража до зубов, здесь, в отличие от Москвы, власти разрешали простому мужику оборонять себя и семью всем чем угодно, кроме пищалей. Были в деревне рогатины, топоры, заржавленный меч и самое чудо – три самострела, купленные на ярмарке в складчину. Били прицельно на сотню шагов, дюймовую доску кололи напополам. И ума с ними не надо – любой мальчишка управится, – знай воротом накручивай тетиву. По осени разорились на еще один десяток наконечников из серебра. Дорого, а деваться куда? Без серебра здесь нельзя. За зиму два десятка серебряных болтов извели. Перед Рождеством повадились вокруг деревни призраки-умертвия шляться. Вродь безобидные, выли жалобно, руки тянули, да только всем ведомо – если заплутаешь в пургу, набросятся и сожрут. А крови попробовав, начнут плотью гнилой обрастать и колдовством поганым людишек заманивать. Пришлось отстрелять. Призраки лопались при попадании, ветер уносил черный дымок. Как снег стаял, нашли полдюжины из потраченных арбалетных болтов. Убыток один. После Масленицы вышли из леса огромные волки, голодные, тощие, злые. Этих уже били сталью простой. Вожак, седой, с кровавым глазом на ощеренной морде, едва частокол не перемахнул. Ударился всем телом, лапищами заскреб, и тогда Семен, подскочив на тряпичных ногах, раскроил зверю башку. Поутру хотел шкуру содрать, но волк исчез, остался окровавленный снег. Собратья утащили павшего вожака и устроили пир. В конце марта на опушке оттаяли клочья шерсти и расколотые кости со следами зубов.

– Все спокойно! – зычный крик Фомы пронзил тревожную тишину.

Семен приготовился отозваться и замер с открытым ртом. Дед Митрич молчал. Заснул, хер старый? Бывало такое не раз. Вроде бодрый старик, шустренький, а как разморит, не заметит и сам.

– Я гляну! – Семен взял лампу, выкрутил огонек и поспешил по мосткам, представляя, как пихнет сапогом в бочину разомлевшего Митрича. А дед вскочит, глаза выпучит, слюни с бородищи утрет и запричитает: «Неужто уснул? Не может того быть! Тока моргнул!»

Из темноты выплыли ворота, Семен спустился по лесенке, наступил на мягкое и чуть не упал. Подсветил под ноги и ахнул. На земле распластался дед Митрич, булькая перерезанным горлом. Тощие стариковские ноги подергивались. Семен, чувствуя, как сердце вырывается из груди, потянул из-за пояса топор; рядом, в кромешной темноте, зашуршала солома, мелькнула быстрая тень. Семен дернулся от неожиданности, приготовился заорать, и тут затылок взорвался болью и вспышкой белого света. Семен сделал неуверенный шаг и рухнул плашмя. Лампа отлетела, разбилась о тын, лужица масла вспыхнула жидким огнем. Семен лежал, в голове гудело, но сознания он не терял, слыша, как кто-то отпирает засов. Скрипнули открывающиеся ворота. В затуманенную Семкину голову пришла неожиданно ясная страшная мысль: «Дураки, какие же дураки, недоглядели, пропустили, прошляпили! Враги перебрались через тын, зарезали Митрича и открыли ворота. Теперь всем конец. Ты виноват, ты… не виноват…»

Огонь от лампы перекинулся на частокол, сухие бревна вспыхнули, тьма рассеялась, Семен потерял слух и, валяясь колодиной, видел, как в деревню вбегают люди и медленно заходят кони с копытами, обмотанными тряпьем. Его не трогали – посчитали мертвым, видать. Встать не было сил, рук и ног не чувствовал, кровь кипела в висках, перед глазами плыло. Ночная темнота плясала в оранжевом пламени. Слух вернулся внезапно, оглушив заполошными криками, лошадиным ржанием и треском огня. Ворота пылали, рассыпая снопы затухающих в стылом воздухе искр.

Семен заставил себя подняться на четвереньки и замотал головой, прогоняя черную пелену. Тело не слушалось, чужое, вялое, словно потяжелевшее разом на десяток пудов. Во рту стоял противный привкус надкусанной меди. Левый глаз не видел, и Семен, подняв руку, с тупым равнодушием обнаружил клок кожи с волосами, содранный с темени. Удар, должный оказаться смертельным, пришелся вскользь.

Аксинья! Дети! Семен глухо зарычал и поднялся на подгибающиеся ноги. Подобрал топорик и, пьяно шатаясь, двинулся к дому. Ближайшие к воротам избы горели. Соломенные крыши стонали и выли, охваченные жарким огнем, словно диковинными шапками. В луже крови лежал мужик в одних исподних штанах, уткнувшись в землю лицом. По улице в клубах дыма метались неясные тени, остервенело лаяли псы, ревела обезумевшая скотина в горящих хлевах. Окошко избы Якова Пеха с треском лопнуло, вылетел резной сундук, грохнулся и вывалил ворох одежды, кучу спутанных бус и россыпь заколок. Внутри верещала баба, крик оборвался резко и страшно.

У калитки скорчился цепной кобель Свейка, зажимая лапами наполовину срубленную лохматую морду. Храбрый пес защищал родной дом до конца, пока Семка отдыхал возле проклятых ворот. На крыльце толпились темные фигуры. Командовала баба в мужском камзоле с длинными сальными волосами, стоящая к Семену спиной. Здоровенный молодчик в маске тащил Аксинью, жена уронила голову на грудь, ночная рубаха окрасилась темными брызгами. Еще один волок упирающихся детей. Настенька плакала, Ванятка вырывался, сверкая глазенками и сдавленно выкрикивая: