Иван Белов – Чернее черного (страница 63)
– Благодарю, что заманили тварей! – Тот самый маэв, со шрамом на все лицо, приветливо поднял правую руку. – Мы наблюдали за вами. Замечательная погоня!
– Чего? Заманили? – изумился Бучила и тут же поперхнулся. – Ты, морда зеленая, специально по реке нас послал? Стой, сука. И костер драный для этого развели? Чтобы чудинов привлечь?
– Поосторожней со словами, Тот-кто-умер-и-может-умереть-еще-раз. – Воин спрятал улыбку. – Я честно указал дорогу к логнорам, пускай и не самую короткую, но на вашем месте я был бы чуточку благодарней. Все остальное случайность. Поганые скейде появились в наших землях вчера и принялись убивать. Их много, нас мало, мы могли лишь наблюдать. Или погибнуть. Мы выбрали первое. И тут появились вы.
– Ага, и ты решил выманить чудинов на обоз, – выдохнул Рух. – Знал, что они нас прикончат, заберут груз и сразу уйдут. Ясное дело, добыча невиданная. Все просчитал.
– Думай, как хочешь, Тот-кто-умер-но-много-говорит, – пожал плечами маэв. – Путь к логнорам открыт. Идите. Отныне всякий маэв ваш друг и должник. Проводники останутся с вами. А мы еще успеем пощипать ублюдков скейде за хвост, пока они не ушли далеко. Прощайте. Виараантэш. Пусть Ваэр-тэн-ваар хранит вас.
И мавки снова исчезли. Оба берега опустели, остались только елки, особенный, кислый запах свежепролитой чудской крови и снег. И люди, чудом сохранившие жизнь.
За спиной раздался сдавленный стон. Рух обернулся и увидел Кузьму, бессильно привалившегося к саням. Из руки мужика торчала стрела.
– От суки, все ж подстрелили, – пожаловался Семыга, пошатнулся и тут же упал. К нему коршуном метнулась маэва с ребенком на спине.
– Уйди, сатанинское отродье, уйди, – захрипел Кузьма. В руке маэвы появился короткий кинжал, лезвие вспороло рукав полушубка. Столпившиеся вокруг мужики зашептались и закрестились. Стрела угодила повыше локтя, и от наконечника, к кисти и к плечу, расползлись жуткие черно-зеленые полосы.
Маэва что-то быстро застрекотала.
– Отрава, – перевел Ефимка. – Скейде на такие пакости мастера.
– Угораздило, м-мать, – выдавил Кузьма. – Выходит, помру я теперь?
– Руку надо рубить, – авторитетно заявил Бучила, известнейший на всю округу лекарь и костоправ, и потянулся к тесаку.
– Иди в жопу, – простонал Семыга. – Лучше подохнуть, куда я без руки?
Маэва снова защебетала.
– Рубить толку нет, – перевел Ефим. – Яд уже в крови.
– Помрешь ты, Кузьма, – вздохнул Рух. Мужика было жаль. Вроде и дурак, а все одно человек.
– Руби, Заступа, руби, – взмолился Семыга. – Херачь по плечо… Вдруг повезет…
Он закашлялся, на губах выступила алая пена.
Маэва скинула мешок с ребенком на снег и принялась рыться в нашитых карманах. Обрадованно пискнула, вытащила крохотный, плотно закупоренный туесок из бересты и затараторила, аки сорока.
– Яд скейде хорошо известен маэвам, – перевел Ефим. – Страшный и смертоносный – ночной цветок и сок из печени клёцера. У маэвов есть противоядие.
– Так чего ж вы молчите? – вспылил Рух. – Заливайте в глотку или куда там нужно это дерьмо заливать!
– Нет. Нет… – Кузьма пришел в себя и напрягся. – Убери свое варево, лесная ведьма, убери…
Рух с Ефимом без труда подавили вялое сопротивление, маэва сжала Семыге скулы и вылила жижу, напоминающую деготь, в открывшийся рот. Кузьма поперхнулся и свился в клубок. Хрустнули кости. Семыга застыл.
– Ого, все же подох, – удивился Бучила. – Это точно противоядие? Деваха ничего не напутала? Или это, если перефразировать народную мудрость: «Что мавке хорошо, то человеку верная смерть»?
Рух нагнулся, сломал стрелу и ударом выбил наконечник с другой стороны.
Кузьма дернулся, напугав Бучилу, засипел и зашарил руками вокруг. Вскрикнул и снова обмяк. Черно-зеленые нити, расползшиеся от раны по венам, исчезли. Кровь на морозе превратилась в густую застывшую слизь.
– Тихо-тихо, – успокоил Бучила.
– Живой я, живой, – засипел Кузьма. На лбу у него, несмотря на лютую холодищу, выступили крупные капли.
– Видать, и правда живой, – рассмеялся Рух. – Мавку благодари.
Мелкий маэв выпутался из мешка, встал на ножки, подошел вперевалочку и, тыча пальчиком в рану, спросил на одинаковом для всех детей языке:
– Дада, бо-бо?
– Бо-бо, – согласился Бучила, пошарил в карманах и протянул ребенку кусок хлеба с налипшими еловыми иголками. – На-ка вот, гостинчик лисичка передала.
Ребенок благоговейно, словно невиданную драгоценность, принял подсохший мякиш, укусил и тут же расплылся в довольной улыбке.
– Мировой пацан, – сказал Рух Ефимке. – Матери передай.
Ефим переговорил с маэвой, и та разразилась длинной эмоциональной тирадой.
– Говорит, это не мальчик, а девочка, – улыбнулся Ефим.
– Черт, – сконфузился Рух. – Прошу прощения, этих детей хер разберешь.
– А еще сказала, не надо хлеба давать. Подачки делают маэвов слабыми. А слабые или умирают, или сбегают к людям. Ах сука, это она про меня!
Девчонка присела рядом с Кузьмой и принялась тыкать ему в рожу недоеденным куском.
– Да кушай, кушая сама, – виновато улыбнулся Семыга. – Вон тощая какая. А я обойдусь, я обожратый.
Он закряхтел и поманил Руха:
– А ну, помоги.
– Лежал бы, малахольный.
– Опосля полежу. – Кузьма схватился за протянутую руку и встал. Солнце скатилось за зубчатую каемку бескрайних лесов, на небе высыпали первые звезды. От мороза трещали деревья, дыхание обращалось в искрящийся пар.
– Холодно как, брр, ща согреемся. – Кузьма запустил руки под рогожу, вытащил горшок горючего масла, сбил сургуч и принялся щедро поливать уцелевшие сани и груз.
– Ты чего удумал? – удивился Рух. – Мавское пойло отшибло мозги?
– Не мешай, надо так. – Кузьма вылил остатки и защелкал кресалом. Вылетела искра, и телегу затопил синий огонь, через мгновение превратившийся в облако жаркого пламени.
– Назад, назад, я сказал! – заорал Кузьма бросившимся тушить огонь мужикам и пошатнулся. Не упал лишь потому, что Бучила руки подставить успел.
– Надо так, надо, – зашептал Кузьма. – Не возьму греха на себя. Они-то ишь, жизнь мне спасли, а я… Надо так, слышишь? Они же как мы… Никакие не звери…
– Совсем херово с башкой? – спросил Рух.
– Ты не понимаешь. Не понимаешь… – Кузьма с неожиданной силой вцепился в рукав, притянул Бучилу к себе и горячо зашептал: – Граф худое задумал. Решил мавкам отмстить. В обозе отравлено все. Отравину редкую заказал, которая кого хочешь возьмет. Испытанную. От нее противоядия нет. Сказал, звери они, хищники, а хищников надо травить. И я ему верил. Верил.
– А теперь совесть взыграла?
– Совесть, – выдохнул Семыга. – Не могу я так, не могу. А еще мысль знаешь какая пришла? От мавок, если не трогать, беды почитай что и нет. И чуди белоглазой они первейший заклятый враг. Стоят между нами и чудью. Если мавок потравим, что будет тогда? Откроется прямая дорога чуди и на Нелюдово, и на Бежецк, и на Волочек, кровью захаркаем. Так ли, Заступа?
– Так, Кузьма, так, – согласился Бучила.
– А ежели так, то хер ли сидим? – закашлял Кузьма. – Назад пошли, домой. Избу продам, соберем мавкам новый обоз. Без подлостев на этот-то раз. Пойдешь с обозом со мной?
– Куда же я денусь? – кивнул Бучила и встал. Сани, объятые пламенем, плевались искрами в небеса, вокруг суетились и охали мужики, заливисто смеялась крохотная маэва, довольная неожиданным представлением, и елки ласково шептали, осыпая искрящийся иней с вершин. И была надежда, подаренная выбором Кузьмы Семыги. И что бы в этой жизни ни делалось, все делалось к лучшему…
Чернее черного
Последняя весна
Весна от Рождества Христова 1623-я выдалась на удивление ранняя, балуя безветрием, солнышком и теплым дождем. Обильные снега сошли к началу апреля, отшумели ручьи, подсохла вязкая грязь. Березы налились сладким соком, принарядились первым листом, зачернели обмершие под паром поля. Наступило святое время для всякого русского мужика.
Из-под плуга широкими серыми ломтями отваливался скудный новгородский подзол. Семен Галаш налегал на лемех всем телом, пьяный и шалый от работы и пряного запаха свежей земли. Голова кружилась, кислый пот залил глаза, рубаха намертво прилипла к спине. В стекленеющем синем небе перекликивался клин журавлей. Гордые птицы возвращались домой танцевать на болотах, садиться на гнезда и выводить оручих желторотых птенцов. Семен улыбался, представляя и себя журавлем. Помыкался он по свету, беды и лиха вдосталь хлебнул и вот, надо же, обзавелся гнездом.
Родился Семен тридцать три лета назад в крохотной деревеньке Непецинке Коломенского уезда Московского царства. Рано осиротел – отца задавила упавшая на лесовале сосна: два дня промучился раб Божий Кузьма и помер, было тогда Семену пять полных лет. Мать осталась без кормильца, с тремя малыми детьми на руках. Рвала пуп на чужих людей, бралась за любую работу: полола огороды, таскала воду, мыла полы, обихаживала скотину; появлялась дома поздним вечером, выкладывала трясущимися ладонями на стол горбушку черного хлеба, горстку зерна да пару вареных репок и с тоской смотрела на голодных детей. Семен лишь спустя годы понял, что ни разу не видел, как она ест. Мать быстро старела, из статной черноволосой красавицы превращаясь в горбатую нищенку с пустыми глазами. Весной, в бескормицу, заболела младшая Семкина сестренка, Дуняшка. То кричала, то затихала, жаром злой лихорадки нагревая избу. Мать прикладывала воду со снегом к Дуняшкиному лицу, сидела рядом ночи напролет. Днем работала у соседей, первых в Непецинке богачей. Спиридон Вязга славился жадностью, тем богатство и нажил: недопивал, недоедал, в одной рубахе годами ходил, каждую копейку берег, пока не заимел земли на десятерых и стадо коров. Попросила мать у Спиридона молочка для Дуняшки, но получила отказ. «Заработай сначала, – веско сказал Спиридон. – А то вона сколько попрошайкиных развелось». Дуняшка угасала, металась в бреду. И тогда мать решилась на страшное – украдкой отлила крыночку жирного молока. Думала, не заметит никто. Прогадала. Подловила ее Спиридонова сноха Акулина, заорала, вцепилась в волосы. Пока боролись, пролилось несчастное молоко. На шум прибежал хозяин. Был Спиридон силен, на расправу скор, от злости стервенел, домашних в страхе держал, а тут баба чужая… Одним ударом мать и убил. Царский пристав, накормленный до отвала и с потяжелевшим карманом, принял сторону Спиридона. Дескать, в своем праве хозяин воровку был наказывать. Через два дня умерла и Дуняшка. Схоронили обеих в одной ямине возле леса, на самом краю деревенского кладбища. Десятилетний Семкин брательник, Акимка, обнял младшего, шепнул: «Добрые люди в беде не оставят» – и ушел в город на заработки. Обещался вернуться к осени, но больше Семка брата не видел. Остался он на всем белом свете один, перепуганный шестилетний мальчишка без роду и племени. Кому он был нужен? Время голодное, а у всех своих ртов мал мала меньше сидят. Жрал лебеду и солому, ловил мышей, а как опух с голоду, забрался на холодную печку, приготовился умирать. И тут явился ему ангел, сунул хлеба кусок. Оказался тем ангелом сосед Спиридон. Сжалился, или совесть заела, да только взял он маленького Семку к себе. Так Семен и прижился, ютясь в хлеву возле свиней и работая без всякого роздыха. Деревенские попрекали Спиридона, дескать, завел себе дармового раба, но Спиридон только отмахивался и говорил: «Бесплатно ничего не бывает». «Избу мальчонкину забрал, – шептались бабы у колодца, – и землю забрал. Все заграбастал, паук». Шло время, Семка возмужал и окреп, превратился в ладного, пригожего собой, тихонького, немножечко вроде и не в себе паренька. Тяжелая работа от зари до зари налила руки силой, раздвинула плечи, выгнула грудь колесом. Спиридон к тому времени состарился, поумерил свой пыл, теперь если и бил, то редко и, наверное, даже любя.