Иван Алексин – Реконкиста (страница 9)

Вот только до Астрахани мне добраться было не суждено. Когда через две недели мы доплыли до Самары, там меня уже ждал гонец.

— Откуда? — выхватил я послание у встретившего меня на пристани гонца.

— Из Варшавы, бачка-царь, — прогорланил в ответ пожилой бородач. — Московский дворянин Фрол Татев тебе свой поклон шлёт.

Я похолодел, внезапно узнав гонца, с силой рванул печать с помятого свитка. Что такого важного могло случиться, что Фрол своего верного помощника, черкеса Азамата в дорогу снарядил? С Густавом вроде обговорено всё. Он в очередной поход на Валахию собирался.

— Может с королевичем, что случилось? — выдвинул предположение Грамотин, явно с трудом сдерживаясь, что бы не заглянуть через плечо.

— Случилось, — машинально ответил я, кусая губы. — Но там всё как договаривались. В Ригу Иван поехал, Задвинским герцогством управлять.

— Выходит всё же король? — сразу помрачнел дьяк. — Шведам войну объявил или у Бранденбургского маркграфа Прусское герцогство отобрать решил?

— Хуже. Он в Прагу скачет, — выдавил я из себя, мысленно чертыхаясь. — Вернее уже прискакал.

— Выходит война, государь?

— Война, — нехотя признал я. — На три года раньше, чем мы планировали война, — смятый свиток упал на бревенчатый помост причала. — Всё, что было задумано, псу под хвост.

— И что теперь, Фёдор Борисович, — испуганно захлопал глазами Никифор.

— Будем воевать, — развёл я руками. — Одно радует, что я Густава хорошо знаю. Иван Тарасьевич, посылай весточку в Истамбул. Нет у нас больше времени. Переходим к плану Б.

— Уезжаешь?

— Уезжаю, брате. Сподобил Господь, — Иван Романов размашисто перекрестился на висящую в красном углу икону, — государевой милости дождаться. Сам о присланной грамоте ведаешь. Вот, проститься зашёл.

— Милости от Годунова.

Иван не ответил, с сочувствием смотря на брата. Не простил. Так и не простил Филарет молодого царя, не смог укротить гордыню. Уже который год в Иркутске живёт, слово Божье местным тунгусам проповедуя, а при любом упоминании о Фёдоре зубами скрипит да брови хмурит. И ведь понимает, что одержав над Романовыми верх, Годунов к ним великую милость проявил. Небывалую. Иной бы весь род за измену и воровство под корень вырезал, лютой казнью от мала до велика казнил, ан нет. Тот же Филарет, пусть и посреди тайги в немыслимой глуши сидит, а всё же живой да ещё и в епископском чине. А сын его, Михайло, судя по редким весточкам, изредка доходящим сюда из Москвы, и вовсе, окончив посольскую школу, дьяком в приказе служит. Оно, конечно, о таком ещё лет десять назад и подумать было срамно, но те времена прошли. Главное живой и даже одну из родовых вотчин за собой сохранил.

— Чего молчишь, брате? — зло стукнул посохом по полу епископ. — Кланяться Федьке будешь?

— Если дозволит Господь до Москвы добраться, буду, — не стал лукавить Иван. — Ты же знаешь, Федя, — впервые за все эти годы назвал он брата его прошлым, светским именем, — что в твою свару с Годуновыми шибко лезть не хотел. А что в итоге? Сначала вместе с братом Василием в Пелыме, сидя на цепи, чуть Богу душу не отдал, теперь более десятка лет в этом медвежьем углу воеводой отмаялся. Устал я, Федя. Спокойно остаток своих дней, что мне Господь отмерил, дожить хочу. Никиту обнять, Ульяну утешить. А потому, нужно будет, в ноги Фёдору упаду и благодарить буду.

— Это за что же ты его благодарить удумал? — опешил Филарет.

— За то, что лютой казни не предал, когда мог. За то, что сына вместе с женой вслед за мной сюда не выслал. За вотчины, что в царскую казну не забрал, — Иван запнулся, почувствовав влагу в глазах и через силу добавил: — За то, что обратно вернуться позволил.

Романов смолк, задохнувшись сухим, болезненным кашлем, сунул руку под шубу, растирая грудь. Вот же лихоманка проклятущая! Который день продыху не даёт. А впереди долгий путь. Сдюжит ли? Сумеет ли выдержать эти тысячи вёрст бездорожья, что отделяют Иркутский острог от Москвы?

Больше всего Иван страшился ответа на этот вопрос. Столько всего перенести, пробиться сквозь тайгу к указанному царём месту, выстроить острог, выжить в стычках с туземцами, выдержать суровые зимы и умереть теперь, сжимая в руке государев указ о помиловании?

— Как ты, Иван? — Филарет, тут же забыв о разгоревшейся было ссоре, склонился над братом. — Опять прихватило?

— Ничего. Проходит уже.

— И как ты, хворый, в этакую даль ехать собираешься? Сгинешь же в пути. Выждать бы тебе, брате, покуда болезнь пройдёт. Сил набраться.

— Времени нет. Лето тут короткое, оглянутся не успеешь и осень на дворе, — воевода затряс головой. — Ещё одну зиму я здесь не переживу. Мне бы до морозов до Камня добраться (Урал). Поеду.

— Бог тебе в помощь, — Филарет размашисто перекрестил брата, отступил к стене, стиснув в руке посох. — Ступай, брате. Провожать не буду. Об одном прощу; Мишане мой поклон и родительское благословение передай.

Иван замер, не решаясь сделать несколько коротких шагов, всмотрелся в лицо старшего брата, стараясь запомнить каждую чёрточку. Он вдруг ясно осознал, насколько тяжело тому давалось это прощание. Как-никак последний родной человек, что был все эти годы рядом навсегда уезжает. Больше им не свидеться в этой жизни.

— Прости меня, Федя, если в чём виноват. Не поминай лихом. Прощай.

— Я не останусь тут.

Слова Филарета остановили Ивана уже в дверях, заставили оглянуться.

— О чём ты, брате?

— Елизаров. Я пойду с его отрядом.

Романов засопел, обдумывая слова брата. Стрелецкий голова Семён Елизаров, что привёз Ивану царёву грамоту, привёл с собой в Иркутск полуторатысячный отряд из стрельцов и казаков. Огромная по местным меркам сила. Теперь новому воеводе нужно было крепко поломать голову; как обустроить и прокормить этакую ораву до следующего лета. И уже тогда начнётся большой поход на Восток к далёкой реке Амур. Первопроходцы построят на его берегу острожки, попробуют наладить дружеские отношения с местными племенами, постараются продвинуться вдоль реки как можно дальше.

— Зачем? Дорога туда будет тяжела и полна лишений.

— Сам же сказывал, что где-то за той рекой живёт воинственный народ. Вот к ним и пойду, слово Божье нести.

«Они тебя убьют», — хотел сказать Иван. — Бог тебе в помощь, брат, — сказал вместо этого он и вышел из церкви.

Филарет понимал, что его убьют. Он уходил умирать.

Глава 5

5 августа 1619 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Прощай, шехзаде. Пусть сопутствует удача на твоём пути.

Я дружески кивнул Мехмеду, подняв руку в прощальном жесте, начал разворачивать коня.

— Ты желаешь мне удачи в убийстве брата, падишах.

Опять он о своём! А ведь, казалось бы, всё не один раз уже обговорено и мы пришли к согласию. Упрямый мальчишка!

Я быстро оглянулся по сторонам; не слышал ли кто? Нет. Сефер Герай со своими капы-кулу (гвардия), Саакадзе, дьяки Грамотин и Лукашин (последний встал во главе Посольского приказа вместо умершего Власьева), Никифор со своими стремянными, расположились чуть дальше, терпеливо ожидая, пока я попрощаюсь с принцем.

— У тебя нет выбора, шехзаде, — я вновь развернулся к Мехмеду. — И ты знаешь, что Осман не колеблясь отдаст повеление о твоей смерти.

— Знаю, — юноша набычился, смотря на меня исподлобья. — Но он сделал бы это по правилам, сначала получив фетху у шейх-уль-ислама. Это не подлый удар в спину.

— У тебя нет выбора, шехзаде, — вновь повторил я. — Как нет его ни у меня, ни у хасеки. Ты же помнишь, что мы собирались ждать ещё три года, предоставив Османа своей судьбе. Выходка польского короля изменила всё. В Богемии ему не удержаться, а в Польше и Литве поднимаются магнаты, возмущённые тем, что Густав попробовал одеть чешскую корону без их согласия. Радзивилл уже послал гонца в Швецию, предлагая польский трон королевичу Владиславу. Если Осман ударит сейчас всей силой с Юга, то может победить, а не проиграть, как было предсказано. И тогда его власть окрепнет, а наши мечты о великом походе на Запад так и останутся мечтами.

— Венеция.

Я мысленно хмыкнул, сделав вид, что не заметил мечтательной улыбки на губах юноши. Оживился. Вот она, морковка, которая заставляет юного принца идти в указанном мной направлении. Сразу и о подлом убийстве забыл. Но это он сейчас забыл., а пока до Истамбула доберётся, ещё сотню раз вспомнит. Может всё же оставить слишком щепетильного принца и дальше гостить в Касимове, сделав ставку на одного из его братьев?

Нельзя. Старшему из них, Сулейману всего 9 лет и скорее всего произойдёт то же, что и в прошлой истории; на трон вернётся их дядя, слабоумный Мустафа. Чем непременно воспользуется его мать Халиме-султан и зять Кара Давуд-паша. Им стоит лишь приказать повнимательнее расследовать убийство Османа и Кёсем-султан вместе с её детьми будет ждать незавидная участь.

Нет, такого нам не надо. Так что работаем с Мехмедом. Нужно лишь увеличить размеры морковки.

— Почему только Венеция? — деланно удивился я. — Этот клочок земли, отвоёванный его жителями у моря, лишь часть добычи. Зачем довольствоваться малым?

— О чём ты?

— О Риме разумеется, — «удивился» я недогадливости собеседника. — Падение Венеции откроет твоей армии дорогу в Северную Италию. Разве ты откажешься от возможности заглянуть в гости в Милан, Флоренцию или Геную, Мехмед? — вкрадчиво поинтересовался я. — А побывав там, будет совсем невежливо обойти вниманием город святого Петра (Рим). С древнейших времён, когда ещё не было ни русичей, ни турок, этим миром правили два великих города: Константинополь и Рим. Первым овладел твой великий предок Мехмед I Завоеватель. Может пришло время Мехмеду II захватить другую великую столицу, превзойдя славу знаменитого прадеда? О тебе будут слагать легенды, шехзаде. Твой авторитет в исламском мире станет непоколебимым. Даже шахиншах Аббас будет вынужден склонить голову, признавая твоё величие.