Ито Огава – Ресторанчик «Улитка» (страница 7)

Дедушка Филин жил на чердаке и, не пропуская ни дня, ухал двенадцать раз, когда наступала полночь. Голос всегда звучал так ритмично, словно у птицы имелся собственный метроном. Думаю, именно дедушка Филин был первым представителем животного мира, чьи необыкновенные способности потрясли мое воображение.

Мама тоже говорила о дедушке Филине только хорошее. Она называла его хранителем дома, и в этом мы с ней были единодушны. А то обстоятельство, что его никто и никогда не видел, делало нашего хранителя еще более особенным созданием.

Мне с трудом верилось, что дедушка Филин живет и здравствует. Десять лет назад я сбежала из дома, а сегодня прибежала обратно с разбитым сердцем, но дедушка Филин никуда не исчез, а изо дня в день старательно выполнял свою работу. Без преувеличения, дедушка Филин был первым в списке людей и живых существ, которых я уважала, и мне сразу стало гораздо спокойнее, когда я поняла, что он по-прежнему оберегает меня. Я вспомнила, как одиноко мне было в детстве по ночам и как часто осознание того, что на чердаке обитает дедушка Филин, помогало мне уснуть.

Я снова закрыла глаза и представила себя ребенком. Дыхание выровнялось, душа наполнилась спокойствием, и этот безумно насыщенный день, оказавшийся одновременно концом старого и началом нового, подошел к умиротворяющему завершению.

Дни полетели стремительно, точно сапсаны, которые скользили над долиной, бесшумно взмахивая крыльями. Раньше, когда я работала на кого-то, у меня тоже было дел невпроворот, но никогда за все двадцать пять лет жизни мне не доводилось быть настолько занятой! Разумеется, это не означает, что я не успевала даже подумать о своем возлюбленном. Напротив, мысли о нем посещали меня часто, но заботы в связи с открытием ресторанчика не оставляли времени на самокопание.

Мой день начинался с заботы о Гермес. В дневнике по уходу, который передала мне мама, содержались подробные сведения о питании и другие важные нюансы, на которые следовало обращать внимание. Некоторые ее комментарии смешили меня, например такой: «Не перекармливай Гермес, иначе она растолстеет и превратится в свинью». Очевидно, в жизни матери Гермес играла куда большую роль, чем домашняя скотина или питомица.

Из этого же дневника мне стало понятно, что мать дала свинье такое имя вовсе не из-за любви к модным брендам, как я полагала. Оно было образовано по созвучию с «Эль-мес»[10], где «эль» означало ее породу, ландрас, а остальные буквы вместе читались похоже на «мисс», ведь свинья была женского пола. В книге по свиноводству, которую мама тоже отдала мне, сообщалось, что порода ландрас была выведена в Дании и предназначалась для производства бекона, без которого немыслим любимый в Европе, и особенно в Великобритании, завтрак — яичница с беконом. У ландрас маленькая голова и длинное белое тело, а еще они очень умные. От схожих пород, таких, как большая йоркширская или средняя йоркширская, их отличает вытянутая морда и висячие уши.

Вероятно, имя повлияло на мое впечатление от Гермес, и все же ее мордочка действительно казалась мне весьма изящной. Известно, что свиньи — от природы чистоплотные существа, и Гермес точно не была исключением из этого правила. В ее свинарнике кормушка стояла далеко от отхожего места, и Гермес никогда не путала первую со вторым.

Согласно дневниковым записям, в дом моей матери Гермес привезли в четырехнедельном возрасте. Как правило, у свиноматки четырнадцать сосков, и едва родившиеся поросята немедленно решают, который сосок чей. Самый сильный поросенок закрепляет за собой самый молочный сосок, самому слабому достается тот, в котором меньше всего молока, отчего малютка становится еще более хилым. Поросенка, который проиграл собратьям и не потребляет достаточно молока или еды после отлучения, называют задохликом. Гермес была как раз такой. При рождении она весила всего один килограмм, а в день прибытия сюда — чуть больше трех, то есть намного меньше, чем ее ровесники. Если бы не мамино вмешательство, маленькую Гермес отправили бы на мясокомбинат.

Не знаю, послужило ли недоедание в младенчестве тому причиной, но с достижением половозрелого возраста у Гермес ни разу не было течки. Она мирно жила год за годом во дворце Рурико, никогда не спаривалась и, соответственно, никогда не рожала. Моя мать отвела ей собственное поле позади дома, и оттуда доносился характерный запах фекалий. Они представляли собой отменное удобрение, благодаря которому овощи на грядках выглядели крепкими и блестящими. И хотя маму нисколько не заботило, что едят люди, когда дело касалось Гермес, она была непреклонна: ее питомица получала только органические продукты. Овощи за домом, конечно же, выращивались без использования пестицидов и химических удобрений, а основной рацион Гермес состоял из смеси овощей с добавлением кукурузы и сои без ГМО. Особенно потряс мое воображение домашний хлеб на натуральной закваске, которым Гермес ежедневно лакомилась на десерт после завтрака. Хлеб был ручной работы, его заказывали в известной токийской пекарне.

Возможно, безупречный рацион и впрямь творил чудеса, потому что шкура Гермес всегда лоснилась, хвостик стоял идеальным завитком, а на мордочке гуляла такая блаженная улыбка, будто свинья находилась в состоянии непрерывной удовлетворенности.

Покупку дорогого хлеба, понятное дело, я себе позволить пока не могла, так что мне предстояло научиться печь его самой. Был сезон яблок, и однажды Кума-сан принес несколько кисло-сладких плодов, которые вырастил в своем саду, ничем не обрабатывая. Из этих яблок я приготовила закваску, после чего начала практиковаться: замешивала тесто перед сном, а на рассвете, под пение птиц, формовала буханку и ставила выпекаться. Это трудоемкая работа, но выпечка хлеба всегда была одним из моих любимых занятий, так что, став частью повседневной жизни, она перестала казаться мне сложной.

Поначалу Гермес воротила пятачок от испеченного мной хлеба. Я ломала голову, что ее отталкивает: не тот вкус, не та плотность, не то соотношение ингредиентов? Но она совершенно точно замечала, что хлеб изменился. Для меня было разочарованием видеть, как то, во что я вложила столько труда, оставляют несъеденным. Тот факт, что моей выпечкой брезгует не взыскательный клиент, а всего лишь заевшаяся свинья, был слабым утешением. Я не сдавалась, дорабатывала рецепт. В маминых записях отмечалось, что Гермес любит орехи, и, когда я положила в тесто желуди, она начала есть хлеб моего приготовления.

С тех пор я добавляла в тесто орехи и другие ингредиенты, стремясь создать хлеб, который точно придется Гермес по вкусу. Постепенно я стала привязываться к ней. Наблюдая, как упитанная, весившая больше ста килограммов Гермес с хрустом уплетает испеченный мной хлеб, я испытывала странное ощущение, словно смотрю на родную сестру. Хотя мне было не по нутру поведение матери, изливавшей потоки любви на свинью, к Гермес я не чувствовала ни малейшей неприязни.

Пока Гермес завтракала, я обувала резиновые сапоги и принималась за уборку. Взрослые свиньи легко перегреваются, так что в солнечные дни я открывала крышу свинарника для проветривания. Зимой предстояло дополнительно укрыть крышу акриловыми панелями — они позволяли избежать утечки тепла, но и тогда их следовало снимать хотя бы раз в день, чтобы воздух в помещении не застаивался. На бетонном полу свинарника лежали опилки и рисовая шелуха. Каждое утро я подметала их, сгребала вместе с навозом, сваливала в ведро и уносила в поле на компостную кучу.

Позаботившись о Гермес, я наскоро завтракала, а затем наступало время подготовки к открытию ресторанчика. Я с самого начала решила, что это будет именно ресторанчик. Не кафе, не бар, не идзакая, а ресторанчик.

Дел было невпроворот, и я не знала, за что хвататься. Шила скатерти, ездила в город на поиски подходящих стульев, заказывала с маминого компьютера посуду в онлайн-магазинах. В процессе я не произнесла вслух ни слова. Общение осуществлялось посредством письма и жестикуляции. Это было чрезвычайно напряженное время, но и чрезвычайно захватывающее тоже.

Мне несказанно повезло, что меня поддерживал Кума-сан. Прожив здесь целую жизнь, он знал не только всех вокруг, но и всё о местной природе, а потому стал моим консультантом, помогавшим заново обжиться в родных краях. Если возникала проблема, я просто связывалась с Кумой-сан, и вопрос почти всегда решался быстро. Еще Кума-сан помогал мне с отделкой, таскал тяжести, рубил дрова, сколачивал доски и пилил, а я красила стены, натирала пол и укладывала плитку. Мы дружно работали бок о бок, и в обществе Кумы-сан мне в голову приходили новые идеи. Впрочем, хотя мы оба трудились не покладая рук, до завершения еще было очень далеко.

Листва деревьев на окрестных горах окрашивалась все новыми оттенками, дни становились короче и короче. Я горела желанием создать таинственное пространство — такое, чтобы у каждого, впервые попавшего сюда, возникло ощущение чего-то знакомого и в то же время абсолютно нового, своего рода укромной пещеры, где можно расслабиться и возродиться.

Примерно за месяц мне наконец удалось сотворить уютное пространство, атмосфера которого была максимально близка к нарисованному мной образу. На бетонный пол мы уложили пробковые панели, сверху — терракотовую плитку. Для защиты от зимнего холода подготовили симпатичные плот ные ковры-килимы теплых тонов. В центре зала красовался прочный, под старину, обеденный стол работы отца Кумы-сан (он смастерил этот стол незадолго до смерти). Выцветшая каштановая древесина имела приятный янтарный оттенок, а общий вид стола нельзя было отнести ни к восточному, ни к западному стилю, и это делало его уникальным. Что касается стульев, их я приобрела в городе, в комиссионном магазине. Это были небольшие аккуратные стулья из японского кедра с плетеными сиденьями. Судя по виду, раньше они стояли в концертном зале, и когда я покрасила их в бирюзовый, стулья превратились в настоящую усладу для глаз.