Итало Кальвино – Замок скрестившихся судеб (страница 8)

— Этот город твой? — спросил у него, вероятно, наш герой.

— Твой, — лучшего ответа услышать он не мог, — здесь ты получишь все, что хочешь.

Мог ли он, застигнутый врасплох, высказать разумное желание? Разгоряченный от подъема на такую высоту, наверно, он сказал лишь:

— Хочу пить!

А ангел, восседающий на троне, в ответ:

— Так выбирай! — И, вероятно, указал на два одинаковых колодца на безлюдной площади.

Достаточно взглянуть на молодого человека, чтобы понять: он снова в тупике. Коронованная власть потрясает теперь весами и мечом — символами ангела, который с высоты созвездия Весов ведает принятием решений и соблюдением равновесия. Выходит, и сюда, в город Всеединства, можно попасть лишь что-то выбрав и от чего-то отказавшись, приняв одну часть и отклонив все остальное? Значит, впору ему двигаться обратно, — но, повернувшись, видит он двух Королев, выглядывающих с балконов, расположенных на противоположных краях площади. И кажется ему, что это женщины, одну из коих должен был он выбрать, но так и не выбрал. Похоже, они стерегут его, чтобы не выпустить из города, так как каждая сжимает обнаженный меч — одна в правой руке, а другая — конечно, ради симметрии — в левой. Но ежели по поводу меча одной сомнений нет, то у другой в руке, возможно, и гусиное перо, сложенный циркуль, флейта или нож для разрезания бумаги, и тогда эти две дамы указывают на различные пути, открытые тому, кому лишь предстоит еще себя найти: путь страстей — всегда чреватый принуждением, агрессией, крутыми поворотами, и путь учености, предполагающий раздумья, постепенное овладение знаниями.

Раскладывая карты и указывая нам на них, руки молодца обнаруживают то колебания его насчет их очередности, то сожаление о той или иной уже использованной карте, которую имело смысл и приберечь, то вяло выражают безразличие — мол, все таро и все колодцы одинаковы, как Чаши, повторяющиеся без перемен на всех таро, где они есть, как в мире единообразия взаимозаменяемы и неизменны предметы и людские судьбы, и тот, кто думает, что принимает решения, обманывается.

Как объяснить, что для утоления телесной жажды недостаточно ему ни этого колодца, ни того? Ему потребен водоем, куда впадают, смешиваясь, воды всех колодцев и всех рек, — море, каковое можно видеть на Аркане, именуемом Звездою или Звездами и восславляющем водное происхождение жизни как триумф смешения и изобилия, извергнутого в море. Обнаженная богиня, взяв два кувшина с неведомыми соками, охлажденными для тех, кто ощущает жажду (вон как гонит ветер золотые дюны залитой солнцем пустыни), опрокидывает их, орошая кремнистый берег, и тотчас среди песков взрастают камнеломки, а из густой листвы пускает трели дрозд, — жизнь есть не что иное, как расточение материала, в морском котле лишь повторяется все то, что происходит средь созвездий, миллиарды лет толкущих атомы в ступах взрывов, здесь хорошо заметных и в белесом небе.

Наш герой так хлопнул этой картой о стол, как будто крикнул:

— Море, море нужно мне!

— Исполнится твое желание! — Ответ астральной силы явно был предвестьем катаклизма — наступления на города, покинутые обитателями, океанских вод, что подберутся к самым лапам львов, которые, забравшись в поисках прибежища на городские высоты, будут выть оттуда на нависшую над городом Луну, тем временем как полчища ракообразных двинутся из бездн морских отвоевывать земную твердь.

Удар молнии в вершину дерева, круша все стены и Башни замершего над пучиной города, высвечивает еще более ужасную картину, к лицезрению которой рассказчик подготавливает нас, с полными ужаса глазами медленным движением раскрывая следующую карту. Его величественный собеседник, вставший на свой трон ногами, переменился до неузнаваемости; за спиною у него теперь уже не ангельское оперение, а затмевающие небо крылья нетопыря, бесстрастные глаза теперь раскосы и косят, корона проросла рогами, мантия, спадая, обнаруживает телеса гермафродита, пальцы рук и ног заканчиваются звериными когтями.

— Ты разве был не ангелом?

— Я ангел, обитающий там, где происходит раздвоение. Любой, кто движется по ответвлению к месту развилки, наталкивается на меня, любой, кто вздумает искать истоки расхождений, встретится со мной, кто попытается смешать однажды разделенное, щекой почувствует мое перепончатое крыло!

У ног его опять возникли солнечные близнецы, преобразившиеся в двух созданий с человеческими и животными чертами одновременно — с рогами, перьями, хвостами, лапами и чешуей, — соединенных с грозным чудищем двумя подобиями пуповин и, вероятно, держащих таким же образом на привязи еще по двое оставшихся за рамками рисунка чертенят поменьше, и так, от разветвления к разветвлению, раскидывается целая сеть связей, раскачивающихся, как большая паутина, на ветру, средь колыхания все менее обширных черных крыльев — вечерниц, филинов, удодов, ночных бабочек, шершней, мошкары.

Что их колеблет, ветер или волны? Линии внизу листка, возможно, означают, что вода уже накрыла дерево, так что побеги земной флоры колышутся в воде, как водоросли или щупальца. Вот какой выбор ждет того, кто отказался выбирать: он и в самом деле обретает море, погружается в него вниз головой и покачивается среди кораллов, за ноги Подвешенный к саргассумам, непроницаемым ковром колышущимся у поверхности воды, подметая крутые подводные откосы позеленевшей от морского салата шевелюрой. (Значит, вот она, та карта, на которой госпожа Созосгрис, ясновидящая с громким именем, но с малодостоверною номенклатурой, прорицая частную и общую судьбу крупного чиновника компании «Ллойд»^[5], узнала утонувшего финикийского моряка?)

Если наш герой хотел лишь выйти за пределы личностных ограничений, связанных с определенной ролью, с принадлежностью к некоему классу, если он хотел услышать, как в молекулах грохочет гром, как совершается соединение высших и низших сущностей, дорогу к этому указывает ему Аркан Мир: увенчанная гирляндами Венера танцует под растительными сводами средь разных воплощений многоликого Зевеса; каждый вид, каждый индивид и вся история рода человеческого — лишь случайные звенья в цепи перемен и эволюционных сдвигов.

Ему осталось только довершить большой оборот Колеса, которое определяет эволюцию животной жизни и о котором никогда нельзя сказать, где верх его, где низ, — или, быть может, еще более длинный оборот, проходящий через распадение, спуск в самый центр земли, в плавильню элементов, через ожидание катаклизмов, которые, тасуя колоду таро, выносят на поверхность скрытые пласты, как на Аркане, представляющем финальное землетрясение.

Дрожание рук и ранняя седина — лишь легкие следы того, что пережил наш злополучный сотрапезник: той самой ночью он был рассечен (Мечи) на первоэлементы, прошел по кратерам вулканов (Чаши) через все геологические эры, рисковал стать вечным узником застылости кристаллов (Динарии), но вернулся к жизни, когда пробилась буйная лесная поросль (Посохи), и, наконец, вновь сделался точно таким, как прежде, человеком в седле Рыцаря Динариев.

Но впрямь ли это он, или, едва приняв свой прежний облик, он увидел, как подъезжает по лесу к нему его двойник?

— Кто ты такой?

— Я тот, кто должен был жениться на той девушке, которую ты обошел бы своим выбором, избрать иную, чем ты, дорогу на распутье, напиться из не напоившего тебя колодца. Не сделав выбор сам, не дал ты выбрать мне.

— Куда ты направляешься?

— Не в ту таверну, что попадется на твоем пути.

— Где я еще тебя увижу?

— На той виселице, на которой не будешь вздернут ты. Прощай.

Повесть о мести леса

Нить этой повести запутана не только потому, что трудно сочетать отдельные таро, но и поскольку к каждой новой карте, которую рассказчик хочет добавить к череде других, протягивается десяток рук, пытающихся выхватить ее и применить для построения своей истории, и, чтобы карты от него не ускользали во все стороны, он вынужден удерживать их пальцами, предплечьями, локтями, поневоле заслоняя от тех, кто силится понять его рассказ. К счастью, среди множества захватнических рук находится и пара таких, которые помогают ему их удержать в ряду, и так как эти руки втрое превосходят прочие как размерами и весом, так и силой и решимостью, с которыми они обрушиваются на стол, в конечном счете нерешительному молодому человеку удается удержать как раз те карты, что оказываются под защитой неведомых ручищ, — защитой, объяснимой не столько интересом к колебаниям молодца, сколько случайным сочетанием карт, в котором некто неизвестный узнает историю, волнующую его больше, то есть собственную.

Точнее, неизвестная — поскольку, ежели отвлечься от размеров, форма этих пальцев, кистей, запястий и предплечий — типично женская и позволяет ожидать, что хозяйка их — девица статей точеных и одновременно мощных; и впрямь, окинув взглядом обладательницу этих рук, мы обнаружили, что перед нами — внушительных размеров молодица, которая до сей поры сидела средь нас тихо-тихо, но внезапно, пересилив робость, принялась жестикулировать, толкая локтями в животы соседей и опрокидывая их со скамьи.

Наши взгляды поднимаются к ее лицу, которое алеет то ли от смущения, то ли от гнева, а после падают на Королеву Посохов, которая с ней очень схожа — крепкой деревенскою фигурой, лицом, обрамленным пышными седыми волосами, грубоватыми ухватками. Она указывает нам на эту карту ударом пальца такой силы, как если бы она хватила кулаком, и завывание, исходящее из ее надутых губ, должно быть, означает: