Итало Кальвино – Замок скрестившихся судеб (страница 7)

Таверна скрестившихся судеб

Таверна

Выходим мы из тьмы, нет, входим, тьма осталась там, снаружи, здесь же кое-что можно разглядеть сквозь дым — наверно, от коптящих свечек, — видно что-то желтое и синее на белом, цветные пятна — красные, зеленые, очерченные черным, какие-то картинки на прямоугольниках, белеющих на столе. Есть тут Посохи — стволы, густые ветви, листья, — как прежде там, снаружи, Мечи, что норовили рассечь нас из засады, из листвы, во тьме, где мы блуждали, пока, к счастью, наконец не увидали свет, не добрались до этой двери; есть и блестящие Динарии, есть Чаши — здесь застолье, столы уставлены стаканами и мисками с дымящейся похлебкой, плошками и кружками с вином, теперь мы в безопасности, но все еще полумертвы от пережитого испуга, мы готовы обо всем поведать, нам есть что рассказать, и каждому охота сообщить другим, что приключилось с ним, что привелось ему воочию увидеть там, во мраке и тиши, но здесь-то вон как шумно, как же сделать так, чтобы меня услышали, я сам не слышу собственного голоса, язык прилип к гортани, я лишился дара речи, но не слыхать и голосов других, хоть я и не оглох — ведь различаю и как гости громыхают мисками, и как откупоривают бутылки, как постукивают ложками, жуют, икают, — поэтому я жестами пытаюсь дать понять, что я лишился дара речи, но вижу: и другие тоже делают такие жесты, тоже онемели, мы все в лесу лишились дара слова — все сидящие теперь тут за столом, мужчины и женщины, охваченные страхом и от этого и сами страшные на вид, все — старые и молодые — сделались как лунь седыми, я вижу и себя как в зеркале на одной из этих карт, и у меня от страха тоже побелели волосы.

Как же я поведаю свою историю теперь, лишившись дара слова, а может быть, и памяти, как вспомню, что случилось там, снаружи, а вспомнив, как найду слова, чтоб это передать, и как произнесу эти слова, — раздумываю я тем временем, как все мы делаем попытку что-то объяснить другим гримасами и жестами, как обезьяны. К счастью, на столе есть эти карты, колода зауряднейших таро, так называемых марсельских, именуемых и бергамскими, и неаполитанскими, и пьемонтскими — зовите как хотите, они, ежели не совершенно одинаковы, во всяком случае, похожи друг на друга — эти карты, коим место в деревенских харчевнях, в фартуках цыганок, набросанные грубоватыми штрихами картинки с неожиданными и порою не вполне понятными деталями, — похоже, тот, кто вырезал эти изображения на дереве, чтобы после делать оттиски, — неуклюжею рукою срисовав их с тонко выписанных образцов с бог весть каким количеством подробностей, исполненных со знанием дела по всем правилам искусства, — принялся орудовать своей стамеской как попало, не дав себе труда понять, что он копирует, потом намазал доски краской — и давай.

Все разом мы хватаемся за карты; одна из выложенных в ряд картинок чем-то напоминает историю, приведшую меня сюда, и, глядя на нее, я пробую припомнить, что со мной случилось, дабы сообщить это другим, которые тем временем и сами ищут среди карт, указывая мне на ту или иную фигуру, и в поисках таких, которые бы сочетались с уже выбранными нами, мы вырываем карты друг у друга и разбрасываем по столу.

Повесть о нерешительном

Один из нас переворачивает карту, поднимает, смотрит на нее, как в зеркальце. И впрямь, ни дать ни взять он — Рыцарь Чаш, с которым схож не только лицом — с широко раскрытыми глазами, тревожным, обрамленным ниспадающими на плечи побелевшими кудрями, — но также и руками — на столе он движет ими, будто не ведая, куда их деть, в то время как на карте держит, на ладони правой, чересчур большую чашу, в левой же — поводья, чуть касаясь оных кончиками пальцев. Неуверенность его передается и коню, не слишком твердо упирающему копыта в изрытый грунт.

После отыскания этой карты молодому человеку кажется, что во всех прочих, попадающихся ему под руку, сокрыт особый смысл, и он выкладывает их на стол рядком, как будто между ними есть определенная связь. Видимая на лице его печаль, когда кладет он близ Восьмерки Чаш и Десяти Мечей Аркан, что, сообразно занимаемому месту, именуется Арканом Любви, Влюбленных или же Любовников, рождает мысль о сердечных муках, побудивших молодого человека, покинув пир горой, отправиться вдыхать лесные ароматы. А может, даже дезертировать с собственной свадьбы, став вольною лесною птицей прямо в день женитьбы.

Возможно, в его жизни есть две женщины и он не в силах сделать между ними выбор. Именно так изображен он на таро, не седой еще, а светлокудрый, средь двух соперниц, из которых одна держит его за плечо, не сводя с него исполненного страсти взора, а другая томно трется об него всем телом, и он не знает, к какой ему поворотиться. Каждый раз, решая, которая из двух годится больше ему в жены, он убеждает себя, что прекрасно обойдется без другой, и точно так же примиряется с потерей той, какую было выбрал, всякий раз, как чувствует, что больше по сердцу вторая. Единственный итог подобных колебаний — в понимании, что он способен обойтись и без одной, и без другой, так как любой из вариантов предполагает отречение от другого, и поэтому отказ ничем, по существу, не отличается от выбора.

Выходом из тупика для молодого человека мог стать лишь отъезд: и впрямь, таро, которую кладет он следом, — Колесница: две лошади влекут роскошный экипаж по ухабистым лесным дорогам при отпущенных поводьях, каковой обычай молодец завел затем, чтобы на перекрестке выбор делался помимо его воли. Двойка Посохов обозначает перепутье, на котором лошади вдруг принимаются тянуть в разные стороны, колеса изображены едва не под прямым углом к дороге, что означает: колесница никуда не движется. А ежели и движется, то все равно как если бы стояла, — так происходит и со многими из тех, пред кем открываются развязки самых ровных, самых скоростных дорог, что пролетают над долинами, поддерживаемые высоченными опорами, или пронзают горные породы, позволяя им отправиться везде и всюду, но везде одно и то же. Поэтому, хотя мы и узрели нашего героя на таро в якобы решительной, невозмутимой позе триумфатора, держащего в руках бразды правления, душа его все так же пребывала в раздвоении, чему свидетельством наплечники его плаща — две маски, обращенные врозь.

Дабы решить, какой дорогой устремиться, оставалось ему только положиться на судьбу: Паж Динариев изображает молодого человека, подбрасывающего вверх монету: орел или решка? Может быть, ни то, ни другое: катится монета, катится, пока не останавливается на ребре в кустах, растущих у подножия старого дуба, что стоит как раз на перекрестье двух дорог. Тузом Посохов наш сотрапезник наверняка желает нам поведать: поскольку он не мог решить, в какую сторону податься, ему не оставалось ничего иного, как спуститься с колесницы и карабкаться по узловатому стволу, а после — по сукам, что, разветвляясь, снова подвергают его муке выбора.

Однако он надеется, подтягиваясь вверх, от ветки к ветке, сверху увидеть дальше и понять, куда ведут дороги; но крона так густа, что вскоре он теряет землю из виду, а если поднимает взгляд к вершине дерева, то сквозь играющую всеми красками листву в глаза ему стреляет колкими лучами Солнце. Но не мешало б также уяснить, что означают двое малышей, которых видим мы на этой же таро: наверно, глядя вверх, наш молодец заметил, что на дереве он не один — его опередили двое сорванцов.

Они, должно быть, близнецы — похожие как две капли воды, почти белоголовые, босые. Вероятно, наш герой у них спросил:

— Что делаете там вдвоем? — Или, быть может: — Далеко еще до вершины? — А близнецы в ответ махнули в сторону виднеющейся в глубине картинки под лучами солнца городской стены.

Но где по отношению к дереву находится эта стена? Туз Чаш как раз изображает город с массой башен, шпилей, куполов и минаретов, выглядывающих из-за стен, как пальмовые листья, фазаньи крылья, голубые плавники рыб-лун торчат из городских садов, вольеров и аквариумов, средь которых, наверное, играют в догонялки эти двое шалунов, пока не исчезают с глаз. Как видно, город держится на вершине пирамиды, которая могла быть и вершиной большого дерева, и тогда город, подобно птичьему гнезду, поддерживался б верхними его ветвями, а основание его свисало, как воздушные корни каких-то растений, растущих поверх других своих собратьев.

Руки молодого человека, перекладывая карты, движутся все медленней и неуверенней, так что у нас есть время сделать предположения и обдумать в тишине вопросы, которые наверняка вертелись в голове и у него, как вертятся сейчас у нас: «Что это за город? Город Всеединства? Город, где части соединяются в единое целое, где уравновешиваются все сделанные нами выборы, где заполняется та пропасть, что разделяет наши жизненные ожидания и то, что выпадает нам?»

Но было ли кому задать подобные вопросы в этом городе? Вообразим, что наш герой, пройдя сквозь арочные ворота в городской стене, выходит на площадь и видит в глубине ее большую парадную лестницу, наверху которой восседает некто с королевскими регалиями, божество или увенчанный короной ангел на престоле. (За спиною этого создания видны два бугорка, которые могут быть и спинкой трона, и небрежно срисованными крыльями.)