Итало Кальвино – Замок скрестившихся судеб (страница 10)

Он пробирается сквозь чащу меж ветвей, побегов, сухостоя. От карты к карте рассказ движется скачками, которые надо как-то упорядочить. Вдруг лес кончается. Вокруг простерлась безмолвная открытая равнина, которая в вечернем мраке кажется пустынной. Но если приглядеться, видно, что она заполнена людьми, беспорядочной толпой, покрывшей все пространство, не оставив ни единого пустого уголка. Однако это сплющенная, будто размазанная по поверхности земли, толпа, среди которой нет стоящих на ногах, кто навзничь распростерт, а кто ничком, они не могут поднять го́ловы выше растоптанной травы.

Те, кто еще не скован Смертью, дергают конечностями, словно учась плавать в темной липкой жиже — собственной крови. Где кисть руки торчит диковинным цветком — раскрывается и закрывается, ища запястье, от которого отсечена, где пробует легко шагнуть стопа, не ощущая над лодыжкой веса тела, где головы пажей и суверенов откидывают со лба длинные локоны, вновь падающие на глаза, или пытаются поправить съехавшую набок по проплешине корону, но лишь вздымают подбородком пыль или заглатывают гравий.

— Что за напасть обрушилась на императорскую армию? — с таким, наверное, вопросом обратился рыцарь к первому встреченному им живому существу — до того оборванному и чумазому, что издали он походил на Безумца из таро, вблизи же обнаружилось, что это раненый и оттого хромающий солдат, унесший ноги с поля брани.

В безмолвном пересказе нашего героя голос этого бедняги звучит смятенным хриплым проборматыванием обрывков фраз на малопонятном диалекте с таким примерно смыслом:

— Не дурите, господин лейтенант! Теперь у кого есть ноги — ходу! Все переворотилось кверху дном! Остались мы, как раки на мели! Откуда только принесла нелегкая этих чумовых! Свалились, оглашенные, как снег на голову и в два счета сделали из нас корм мухам!

— Берегись их, твоя рыцарская светлость, обходи их стороной! — И вояка, сверкая срамом сквозь дыру в портах, плетется себе дальше с узлом поживы, добытой из карманов бездыханных тел, обнюхиваемый бродячими собаками, учуявшими в нем собрата по зловонью.

Но этим нашего героя не удержишь. Избегая завывающих шакалов, он прочесывает поле смерти. И при свете Луны видит, как блестят висящие на дереве золотистый щит и серебристый Меч. Он узнает в них снаряжение своего противника.

С соседней карты донеслось журчание. Там среди камышей бежит поток. На берегу его снимает с себя доспехи тот самый неизвестный воин. Разумеется, наш рыцарь не может атаковать его в такой момент: он прячется, чтобы подкараулить неприятеля, когда тот будет вновь вооружен и сможет защищаться.

Из-под доспехов показались нежные белые конечности, а из-под шлема — водопад темных волос, спускающихся вдоль спины до самого ее изгиба. У воина девическая кожа, женские икры, грудь и лоно королевы, — это женщина, под Звездами, совершающая, присев на корточки, вечернее омовение.

Как каждая новая карта, ложащаяся на стол, разъясняет или исправляет смысл предыдущих, так это открытие развеивает прежние чувства и намерения рыцаря: если ранее соперничество, зависть, рыцарское уважение к храброму противнику в душе героя сталкивались с жаждой победить его, отомстить, взять верх над ним, то теперь стыд от того, что угрожала герою девичья рука, желание поскорей восстановить поруганное мужское достоинство сталкиваются с огорчением от того, что он тотчас же признал себя побежденным, покоренный этими рукой, подмышкой, грудью.

Первое из новых побуждений — наиболее сильное: если мужские роли оказались перепутанными с женскими, то нужно сразу раздать карты заново, восстановить нарушенный порядок, без которого неясно, кто ты и чего от тебя ждать. Меч — не женский атрибут, это узурпация. И рыцарь, который, встретившись с противником своего пола, никогда бы не воспользовался его безоружностью, тем более не обокрал бы его тайком, подбирается теперь через кусты к висящему оружию, украдкою хватает меч, срывает его с дерева и убегает. «В борьбе между мужчиной и женщиной не может быть ни правил, ни лояльности», — думает наш рыцарь и еще не знает, до чего же, к своему несчастью, прав.

Он собирается исчезнуть из лесу, но вдруг его хватают за руки и за ноги, связывают и подвешивают вниз головой. Из прибрежных зарослей выскакивают обнаженные длинноногие купальщицы, вроде той, которая на карте Мир устремляется в просвет меж кронами. Это отряд гигантских амазонок, после боя хлынувших к воде, чтоб освежиться, понежиться и закалить свою Силу грозных львиц. Они набрасываются на него, хватают, опрокидывают, отнимают друг у друга, щиплют, тащат в разные стороны, пробуют его пальцами, ногтями, языками и зубами, нет, не так, с ума сошли, не трогай, что вы делаете, так не надо, хватит, ты меня погубишь, ой, ой, ой, помилосердствуй.

Полумертвого, его спасает Отшельник, который с фонарем обходит места битвы, складывая вместе части тел, врачуя изувеченных. Речь праведника можно вывести из последних карт, которые рассказчик кладет на стол дрожащею рукой:

— Не знаю, можно ли считать удачей твое спасение, солдат. Разгром, резня — удел не только армии, которая воюет под одним с тобою флагом: войско амазонок-мстительниц сметает и опустошает рати и империи, растекаясь по континентам, уже десять тысяч лет подчиненным зыбкому мужскому верховенству. Непрочное перемирие, удерживавшее мужчин и женщин от внутрисемейных битв, нарушено: жены, сестры, матери и дочери не признают в нас более отцов, братьев, сыновей, мужей, а видят лишь врагов и спешат с оружием в руках пополнить ряды мстительниц. Наши гордые твердыни сдаются одна за другой, никому из мужчин нет пощады, если не убьют — кастрируют, лишь немногим избранным, как трутням в улье, предоставляется отсрочка, но их ожидают муки еще более жестокие, чтобы отбить у них охоту хвастаться. Вину мужчины, возомнившего себя Мужчиной, не искупить ничем. Ближайшие тысячелетия будут временем владычества цариц-карательниц.

Повесть о королевстве вампиров

Лишь одного из нас, похоже, не страшат и самые зловещие таро, он даже, кажется, накоротке с Тринадцатым Арканом. И поскольку этот крепкий малый чрезвычайно схож с Пажом Посохов, а карты он выкладывает так, будто исполняет свой тяжелый повседневный труд, следя за тем, чтобы прямоугольники ложились на равном расстоянии друг от друга и ряды их разделяли ровные дорожки, то естественно предположить, что деревяшка, о которую опирается он на рисунке, — рукоять лопаты, погруженной в землю, а человек этот — могильщик.

Освещаемые слабым светом карты рисуют ночной пейзаж: Чаши формою напоминают урны, саркофаги и гробницы среди зарослей крапивы, Мечи звенят как заступы или лопаты, ударяясь о свинцовые крышки, Посохи чернеют наподобие покосившихся крестов, Динарии мерцают как блуждающие огоньки. Стоит выйти из-за облака Луне, как поднимают вой шакалы, остервенело разрывающие землю у могил, оспаривая свои разложившиеся яства у тарантулов и скорпионов.

На фоне этого ночного пейзажа можем мы представить короля, который нерешительно ступает, сопровождаемый своим шутом или придворным карликом (тут у нас как раз имеются Король Мечей с Безумцем), и предположить их разговор, который долетает до могильщика. Что ищет в таком месте в этот час король? Королева Чаш подсказывает нам, что движется он по стопам своей жены, — шут видел, как она украдкой вышла из дворца, и полушутя-полусерьезно убедил монарха выследить ее. Этот склочный карлик заподозрил здесь Любовную интрижку, но король уверен: все, что делает его супруга, может быть представлено при свете Солнца: много где приходится бывать ей потому, что помощи ее ждут брошенные дети.

Король — прирожденный оптимист: все в его державе к лучшему, Динарии удачно вкладываются и активно обращаются, щедрым клиентам, мучимым веселой жаждой, подносятся Чаши вина, Колесо громадного механизма вращается само собою день и ночь. Правосудие сурово и разумно — в соответствии с представленным на карте ликом, напоминающим застывшее лицо служащей в окошке. Построенный им город многогранен как кристалл или Туз Чаш, ажурен от окон схожих с теркой небоскребов, пронзаем вверх — вниз лифтами, увенчан виадуками, небедными автостоянками, подрыт светозарным муравейником подземных автострад, это город, возносящий свои шпили выше облаков, а темные крылья миазмов хоронящий в своих недрах, чтоб не затемняли витражей и хромированных металлов.

Шут же всякий раз, как открывает рот, промеж ужимок и острот сеет сплетни и хулу, рождающие подозрения и тревоги: послушать его, так огромный механизм движим адскими зверями, а виднеющиеся из-под града-чаши крылья — свидетельство того, что изнутри ему грозят интриги. Король вынужден подыгрывать — ведь затем и держит он безумца, чтобы тот ему перечил и высмеивал его. Согласно мудрому старинному обычаю, придворный безумец, скоморох или поэт низвергает и осмеивает ценности, лежащие в основе власти суверена, демонстрируя ему: изнанка прямой линии — кривая, готового изделия — хаос несовместимых элементов, а гладкой речи — пустая трескотня. И все же временами эти колкости внушают королю неясное беспокойство — конечно, также предусмотренное, даже гарантированное соглашением меж королем и скоморохом, однако все равно немного беспокоящее государя — не только потому, что именно таков был уговор, но и потому, что ему и вправду неспокойно.