Итало Кальвино – Замок скрестившихся судеб (страница 12)

Тем же таро в этом рассказе можно приписать и разные иные смыслы; рука рассказчика, поколебавшись, вновь указывает на Башню и Подвешенного, словно приглашая нас узнать в нечетких фото, опубликованных вечернею газетой, моментальные снимки ужасающего происшествия: женщина летит с огромной высоты меж небоскребов. На первой карте падение ясно обозначено взмахами рук, откинутою юбкой и двойным — чтоб передать вращение — изображением фигуры; вторая карта объясняет причину аварии в электрической сети: тело, прежде чем удариться о землю, запуталось ногами в проводах.

Так что мы можем мысленно представить, как Безумец, запыхавшись, сообщает о драме Королю:

— Королева! Королева! Вдруг раз — и вниз! Аж раскалилась вся! Как метеоры, знаешь? Хотела взлететь! Ан лапы-то привязаны! И полетела головою вниз! Запуталась в проводах и повисла! А ток — через нее! Брыкается, трещит, бьет крыльями! И протянула ноги, свои королевские ножки, наша дорогая Государыня! Висит теперь оцепенелая…

Поднялась сумятица.

— Королева приказала долго жить! Наша добрая Государыня! С балкона бросилась! Это король убил ее! Мы отомстим! — Со всех сторон торопится народ — и пешим ходом, и верхом, — с Мечами, Посохами и Щитами, расставляют Чаши с отравленною кровью для приманки.

— Это вампиры! Королевство во власти кровопийц! Король — вампир! Хватай его!..

Повесть о поисках и об утрате самих себя

Посетители таверны толкаются вокруг стола, который понемногу покрывается таро, стараясь вытянуть из груды карт свои истории, и чем они сумбурнее и сбивчивей, тем больше новых карт дополняет упорядоченную мозаику. Случаен ли ее рисунок, или его терпеливо складывает кто-нибудь из нас?

Есть тут, к примеру, человек в летах, который в этой суматохе сохраняет созерцательное самообладание и прежде чем класть карту на стол, рассматривает ее так, как будто поглощен занятием, успех которого отнюдь не очевиден, — сочетанием по отдельности не слишком важных элементов, которое, однако, может привести к удивительному результату. Ухоженная седая профессорская бородка, серьезный взгляд с оттенком беспокойства — вот лишь некоторые его приметы, свойственные Королю Динариев. Этот портрет, а также окружающие его Чаши и Динарии способны навести на мысль, что он алхимик и потратил свою жизнь на изучение комбинаций элементов и их превращений. В дистилляторах и колбах, подаваемых ему Пажом Чаш, его слугой или помощником, он неустанно кипятит густую, как моча, жидкость, окрашенную реактивами в цвета индиго или киновари, в надежде на выпаривание молекул короля металлов. Но ожидания напрасны, на дне сосудов остается лишь свинец.

Все знают — по крайней мере, должны знать, — что ежели алхимик старается постигнуть тайну золота, чтобы разбогатеть, опыты его обречены на неудачу: ему следует забыть о личных интересах и ограничениях, слиться с силами, определяющими суть явлений, и лишь тогда за первым истинным преобразованием — самого себя — послушно последуют другие. Посвятив свои лучшие годы Великому Деланью, немолодой наш сотрапезник и сейчас, с таро в руке, желает сотворить нечто равнозначное, размещая карты так, чтобы они составили квадрат, где бы прочитывались сверху вниз, слева направо и обратно все истории, включая его собственную. Но когда, похоже, удается сложить такой квадрат, вместивший все истории, он обнаруживает: его собственная повесть затерялась среди них.

Он не единственный, кто ищет в последовательности карт путь преобразования самого себя, которое потом отобразилось бы вовне. Еще один из нас с прекрасной беззаботностью, присущей молодежи, готов узнать себя в самой доблестной из всех фигур колоды — Рыцаре Мечей и встретить грудью самые отточенные таро — Мечи и самые остроконечные — Посохи, лишь бы достигнуть своей цели. Но ему придется проделать длинный кружный путь (на что указывает извив на Двух Динариях) и противостоять (Двойка Мечей) в дебрях Броселианды^[11] (Семь Посохов) силам Преисподней (Дьявол), призванным волшебником Мерлином (Маг), если он в конце концов желает сесть за Круглый Стол (Десятка Чаш) короля Артура (Король Мечей) на место, чести занять которое до сей поры не удостаивался ни один рыцарь.

Как видно, вожделенной целью и алхимика, и странствующего рыцаря является Туз Чаш: один надеется найти в нем флогистон^[12], эликсир долголетия или философский камень, а для другого это талисман, хранимый Королем-Рыбаком, загадочный сосуд, чью тайну не успел, а может быть, не захотел поведать первый из его певцов, оставивший последующим поколениям возможность тратить на догадки реки разливанные чернил, Чаша, и поныне оспариваемая друг у друга римскою и кельтской верами. (Быть может, этого-то и хотел шампанский трубадур^[13] — обречь на вечные раздоры Папу и Отшельника-Друида. Лучший способ сохранения тайны — незаконченный роман.)

Таким образом, задача, решить которую стремились два наших сотрапезника, обкладывая другими картами Туз Чаш, — одновременно и Великое Деланье алхимиков, и Поиски Грааля. В одних и тех же картах оба могут усмотреть этапы своего Искусства или Похождений: в Солнце — светило, сопряженное с золотом, или чистоту отрока-воина, в Колесе печное движение или лесные чары, в Страшном Суде — гибель и возрождение (металлов и души) или небесный зов.

Эти две истории рискуют постоянно сталкиваться, ежели не прояснить их внутренние механизмы. Алхимик — это тот, кто ради совершения обмена в веществах стремится сделать свою душу, подобно золоту, неизменяемой и целостной. Фауст, опрокидывая правило алхимика, делает объектом мены свою душу ради того, чтоб неподвластной переменам сделалась природа и не требовалось больше искать золото, поскольку все элементы уравнялись бы в цене, весь мир стал бы золотым, а злато — целым миром. Точно так же странствующий рыцарь — тот, кто подчиняет свои действия абсолютным и суровым нравственным законам для того, чтобы природные законы с абсолютной мягкостью способствовали изобилию на земле; но попробуем представить Персеваля-Парциваля-Парсифаля, опрокинувшего правило Круглого Стола: его рыцарские достоинства будут невольными, даром природы, подобно цвету крыльев бабочки, и, с беззаботностью и изумлением свершая свои деяния, он, может быть, сумеет подчинить природу своей воле, овладеть наукою о мире как каким-нибудь предметом, стать волшебником и чудотворцем, заживить рану Короля-Рыбака и возвратить пустынной почве зеленый сок растений.

Итак, мозаика из карт, приковывающая наши взгляды, представляет Делание или Поиск, которые хотелось бы закончить, ничего не делая и не ища. Доктор Фауст устал связывать мгновенные превращения металлов с медленными преобразованиями в самом себе, он усомнился в мудрости, которой набирается Отшельник в ходе одинокой жизни, разуверился в возможностях своего искусства, подобного перебиранию комбинаций карт. И тут его келейку на самом верху Башни озаряет молния. Пред ним возникает тип в широкополой шляпе вроде тех, что носят виттенбергские студенты^[14]; возможно, это странствующий ученый или Маг — шарлатан, ярмарочный фокусник, разместивший на скамейке целую лабораторию из всевозможных склянок.

— Ты думаешь, что сможешь подражать моему искусству? — наверное, так истинный алхимик обратился к самозванцу. — Что за бурду ты перемешиваешь там в своих горшках?

— Ту, из которой возник весь Мир, — мог ответить неизвестный, — где сформировались и кристаллы, и растения, и животные всех видов, и сам человек разумный! — И все, что называет он, просвечивает в веществе, бурлящем в раскаленном тигле, как сейчас мы видим на Аркане XXI. На этой карте с наибольшим номером в колоде, выше всех оцениваемой в очках, в обрамлении из миртовых ветвей парит нагая богиня, может быть, Венера; в окружающих ее четырех фигурах узнаются более поздние священные символы, но, вероятно, это просто предусмотрительная травестия^[15] иных явлений, не столь несовместимых с ликующей богиней, — может быть, сирен, кентавров, гарпий и горгон, что управляли миром, прежде чем их подчинила власть Олимпа, или динозавров, мастодонтов, птеродактилей и мамонтов — тех опытов, которые позволила себе природа, прежде чем смирилась с превосходством человека. А кое-кто видит в центральной фигуре не Венеру, а Гермафродита, символ душ, которые достигают центра мира, кульминацию пути, который предстоит пройти алхимику.

— Стало быть, ты можешь вырабатывать и золото? — наверное, спросил наш доктор, а тот в ответ:

— Гляди! — и явил ему на мгновенье сейфы, наполненные слитками кустарного золота.

— И ты бы мог вернуть мне молодость?

Искуситель показал ему Аркан Любовь, соединяющий историю Фауста с историей Дона Хуана Тенорио, конечно тоже скрытой в решетке из таро.

— Что ты хочешь за раскрытие тайны?

Двойка Чаш — своего рода памятка, таящая секрет изготовления золота, которую можно толковать и как разъединение духов Серы и Ртути, и как объединение Солнца и Луны, и как борьбу Устойчивого и Летучего, рецепты коих излагают все трактаты, но, следуя им, можно извести всю жизнь на раздувание огня в горнах без какого-либо результата.

Похоже, сотрапезник наш вычитывает из таро еще не завершившуюся в нем самом историю. Но, видно, пока вряд ли можно ожидать сюрпризов: Двойка Динариев графически, с изящной убедительностью, указует на обмен, на торг, на do-ut-des^[16]; и поскольку компенсацией в этом обмене может служить только душа рассказчика, нам легко узнать ее наивную аллегорию в струистом и крылатом видении на Аркане под названием Воздержанность; и если подозрительный чудесник хочет непременно выторговать душу, не остается никаких сомнений в том, что это Дьявол.