Значит, эта белокурая вершительница справедливости с весами и мечом — воплощение образа Здравого Смысла, с которым ему, в конечном счете, все равно придется иметь дело? Или это Смысл повествования, скрытый за Случаем, определяющим комбинации таро? А может, это означает: куда б Орландо ни отправился, придет момент, когда его схватят, свяжут и заставят взять назад отринутый им разум?
На последней карте — паладин, Подвешенный за ногу вниз головой. Наконец его лицо спокойно, просветленно, взгляд так ясен, как не был у Орландо даже в пору его рыцарских деяний. Что он говорит? «Оставьте меня так. Я обошел весь свет и понял: мир следует воспринимать наоборот. Тогда все станет ясно».
Повесть о пребывании Астольфа на Луне
О разуме Орландо я хотел бы собрать еще свидетельства, особенно того, кто в возвращении его хозяину усматривал свой долг и возможность испытать свою находчивость и смелость. Мне бы хотелось, чтобы с нами был Астольф. Среди гостей, которые нам ничего пока не рассказали, один был легок как жокей или дух воздуха; он нет-нет да и подскакивал и издавал подобие трелей, будто поразившая всех нас немота необычайно его забавляла. Глядя на него, я понял: это-то как раз и может быть британский рыцарь, и ясно пригласил его начать рассказ, предложив фигуру, с моей точки зрения больше прочих на него похожую, — Рыцаря Посохов на вздыбленном в порыве радости коне. Тот протянул с улыбкой руку, но карту брать не стал, а вместо этого щелчком подбросил. Поколыхавшись в воздухе как листик на ветру, она легла на стол вниз от квадрата.
Окошек посреди мозаики таро уже не оставалось, мало было и свободных карт.
Британский рыцарь взял Туз Мечей (узнал я Дурлиндану Орландо, висевшую в бездействии на дереве…) и положил ее ниже Императора (изображенного на троне с седою бородой, в расцвете мудрости, как Карл Великий…), словно собирался, повествуя, подниматься вверх по вертикальному столбцу, от Туза Мечей и Императора к Девятке Чаш… (Так как отсутствие Орландо в Стане Франков затянулось, Король Карл позвал Астольфа, усадил с собою рядом на пиру…)
Дальше следовали полуголый оборванец — Безумец с головою в перьях — и Амур (Любовь), крылатый бог, с витого пьедестала поражающий стрелой влюбленных. («Ты, Астольф, конечно, знаешь, что наш лучший паладин Орландо, наш племянник, лишился того света, который отличает человека и разумных животных от безумных, носится теперь как одержимый по лесам и, нарядившись в птичьи перья, отвечает лишь на птичий писк, будто иного языка не понимает. И ничего еще, если б в такое состояние привело его излишнее усердие в христианском покаянии, в смирении и умерщвлении плоти, в наказании своей гордыни, — тогда урон каким-то образом уравновешивался бы духовной пользой, во всяком случае, мы могли бы не скажу — гордиться, но по крайней мере говорить об этом без стыда, разве что покачивая головой; беда, однако, в том, что до безумия довел Орландо Эрос, языческое божество, которое чем более обуздывают, тем сильнее он бушует…»)
Продолжают столбец кверху карты Мир, где виден укрепленный город в круге — окруженный бастионами Париж, который месяцами осаждают сарацины, — и Башня, где правдоподобно изображено, как падают убитые с откосов между струями кипящего масла и осадными машинами, — карты, характеризующие военную обстановку (вероятно, так, как описал бы ее Карл Великий: «Враг наседает у подножия холмов Мон-Мартир и Мон-Парнас, пробивает бреши в Менильмонтане и Монтеро, пускает красных петухов у Пор-Дофэн и Пор-де-Лила…»); не хватало только Девяти Мечей, чтоб завершить описание нотою надежды (да и императорская речь могла закончиться лишь так: «Один Орландо, наш племянник, мог бы вывести нас тайным ходом из кольца железа и огня… Отправляйся же, Астольф, найди его разум, где бы тот ни находился, только в нем наше спасение! Беги! Лети!»).
Что тут Астольфу делать? Он имел в распоряжении еще одну хорошую карту — Отшельника, где был изображен старик-горбун с клепсидрой, прорицатель, поворачивающий вспять необратимое течение времени и видящий сначала «после», а затем уж «до». К этому, выходит, мудрецу или кудеснику и обращается Астольф, дабы узнать, где пребывает здравый смысл Орландо. И как отшельник истолковывал летящие из верхней половины в нижнюю песчинки, так приготовились мы толковать второй, расположившийся левее первого, столбец этой истории, читая его сверху вниз: Страшный Суд, Десятка Чаш, Колесница и Луна…
— Тебе, Астольф, придется отправиться на небеса (карта с ангелами — Страшный Суд — указывает: вознесение было сверхъестественным), на бледные поля Луны, где на необъятном складе в склянках, выстроенных в ряд (как на карте с Чашами), хранятся непроисшедшие с людьми истории, те мысли, которые, однажды постучавшись у порога нашего сознания, исчезают навсегда, элементы, не вошедшие в комбинации в результате вероятностных процессов, выходы, которые могли быть найдены, но не были…
Чтобы добраться до Луны (сообщала нам, быть может, лишние, но поэтичные сведения Колесница), используют обычно крылатых коней смешанных пород — Пегасов или Гиппогрифов[3], которых взращивают в позолоченных конюшнях феи, чтобы запрягать по двое-трое в экипажи. У Астольфа был свой Гиппогриф, и он, вскочив в седло, взмыл в небеса. Навстречу ему двигалась Луна на прибыли, и он спланировал на нее. (На таро Луна изящнее, чем в летние ночи сельские актеры изображают ее в драме о Пираме и Фисбе[4], но представлена столь же простыми аллегорическими средствами…)
Дальше следовало Колесо Фортуны — как раз там, где мы ожидали более подробного описания Луны, которое заставило бы нас расстаться с давними фантазиями о «мире наоборот», где царствует осел, а человек четвероног, где дети управляют стариками, у руля стоят сомнамбулы, а горожане вертятся как белки в колесе, и с массой прочих парадоксов, отвергаемых и снова сотворяемых воображением.
Астольф, сам — Рыцарь Безрассудности, отправился в мир безрассудства за рассудком. Но какой же земной мудрости можно набраться на Луне, которой бредили поэты? Астольф попробовал задать этот вопрос первому встречному жителю Луны, изображенному на первой карте Старшего Аркана, — Магу, которого мы — несмотря на спорные прозвание и облик — на основании писчего пера в руке здесь можем счесть поэтом.
На пустынных лунных полях Астольф встречает поэта, поглощенного вплетением в канву своего творения сюжетных нитей, рифм октав, логических ходов и алогизмов. Раз он живет тут, на Луне (или Луна живет в нем, будучи его глубинной сутью), то должен нам сказать, правда ли, что здесь хранится универсальный свод созвучий слов и явлений, действительно ли это полный смысла мир — в противоположность бессмыслице Земли.
— Нет, Луна — пустыня, — был, судя по последней карте, опустившейся на стол, — по голому шару Туза Динариев, — ответ поэта, — но бесплодная эта сфера дает начало всякой речи, любой поэме, и всякий путь, лежащий через леса, поля сражений, сокровищницы, пиршества, альковы, приводит нас сюда, к центру пустого горизонта.
Другие истории
Ларо и рассказы целиком заполнили квадрат. Все карты на столе. А где же моя история? Я не различаю ее среди других — так плотно их переплетение. И в самом деле, поглощенный расшифровкой то одной истории, то другой, я до сих пор не обращал внимания на главную особенность невольно избранного нами способа повествования, а именно: навстречу каждому рассказу устремляется другой; пока один из сотрапезников выкладывал свою цепочку карт, другой тем временем с другого конца двигался в обратном направлении, поскольку те истории, которые рассказывались слева направо или снизу вверх, могут прочитываться также справа налево или сверху вниз, равно как и наоборот, — учитывая, что таро, разложенные в ином порядке, часто изменяют смысл и что одна и та же карта используется в одно время четырьмя рассказчиками, начинающими с противолежащих четырех сторон.
Так, например, когда о приключениях своих завел рассказ Астольф, прекраснейшая из дам нашей компании, представившись изображенной в профиль Королевою Динариев, — судя по выражению лица, влюбленной, — уже выкладывала там, где путь Астольфа должен был закончиться, Отшельника и Девять Мечей, так как началом ее собственной истории стало ее обращение к прорицателю, чтобы узнать исход войны, которая уже несколько лет держала ее в осажденном городе, а Страшный Суд и Башня сообщали ей: падение Трои предрешено богами. В самом деле, находящийся в осаде город-крепость (Мир), представленный Астольфом как Париж, на который посягают мавры, для той, что стала причиной затянувшейся войны, был Троей. Тогда Десятка Чаш обозначает пиршества, сопровождаемые песнопениями и игрой на цитре, которыми ахейцы готовились отметить свое долгожданное завоевание.
Тем временем другая Королева — Чаш (готовая прийти на помощь) со своей историей двигалась навстречу той, которую рассказывал Орландо, тем же путем, начиная с Силы и Подвешенного. Эта королева увидела жестокого разбойника (по крайней мере, так его ей описали), подвешенного за ногу под Солнцем по приговору Правосудия. Сжалившись над ним, она приблизилась, дала ему напиться (Тройка Чаш) и увидела, что это легкий и грациозный юноша (Паж Посохов).
