Исуна Хасэкура – Волчица и пряности. Том III (страница 15)

Лоуренс взлетел по ступеням, растолкал паясничавших торговцев и вбежал внутрь. Взгляды присутствующих, будто копья на теле распятого разбойника, скрестились на Лоуренсе. Напротив входа, перед стойкой, за которой обычно восседает глава торгового дома, стоял…

…«принц Филипп Третий».

— Заявляю во всеуслышание! — пронёсся по зале пронзительный юношеский голос.

Сейчас Амати был не в смазанном жиром плаще торговца рыбой, а облачился в парадную мантию, действительно напоминая наследника знатной семьи. Амати смотрел прямо на Лоуренса, а торговцы, затаив дыхание, ожидали продолжения речи «принца».

Амати поднял над головой пергамент и кинжал:

— Я выплачу долг, тяжким бременем лежащий на хрупких плечах монахини-паломницы, после чего признаюсь свободной дочери Божьей Холо в своей преданной любви! Клянусь небесным покровителем гильдии Роуэна — святым Рамбальдосом!

Зал загудел, слышались возгласы восхищения, смех. Присутствующих охватило нездоровое воодушевление.

Амати невозмутимо опустил руки. Крутанув нож в правой руке, он направил его на Лоуренса рукоятью вперёд:

— Госпожа Холо рассказала мне о своих невзгодах и о том, как вы с ней обращаетесь. Будучи человеком независимым, я желаю вернуть ей крылья свободы и использую для этого все свои связи и средства. А после сделаю ей предложение!

Лоуренсу явственно вспомнились слова Марка: «В его возрасте, если что-то стукнет в голову, землю рыть будет, а своего добьётся». Лоуренс с отвращением взглянул на протянутый кинжал и перевёл взгляд на пергамент. Амати стоял далеко, поэтому Лоуренс не смог разобрать слова на пергаменте. Скорее всего, там было записано всё только что сказанное, но более детально. В правом нижнем углу краснела печать, и цвет ей придавал явно не сургуч, а кровь.

Клятва на крови используется в тех краях, где нет нотариусов, либо если договор слишком важен, чтобы доверять его посторонним. В этом случае одна сторона ставит под договором печать собственной кровью и передаёт нож другой, сопровождая действо клятвой перед Богом. Если подписавшийся кровью нарушает условия договора, то он должен будет этим ножом либо убить соперника, либо перерезать себе горло.

Если Лоуренс сейчас примет нож, договор будет считаться заключённым. Но Лоуренс не шелохнулся — он-то никак не думал, что всё так обернётся.

— Господин Лоуренс.

Взгляд Амати красноречиво говорил, что пытаться отшутиться или увильнуть бесполезно. Лоуренс подбирал слова. Он заговорил, пытаясь выиграть время:

— Холо в долгу передо мной, и она расплачивается молитвами о безопасном путешествии, отрицать не буду. Но никто не говорил, что, когда с долгом будет покончено, она откажется сопровождать меня.

— Не говорил. Однако так она и сделает, если я попрошу. В этом я уверен.

В толпе послышалась тихие возгласы. Амати не выглядел пьяным, но своим видом он действительно напоминал Филиппа Третьего.

— Не будем забывать, что Холо всё-таки странствующая монахиня. Брак в этом слу…

— Я в курсе, можете не беспокоиться. Мне известно, что госпожа Холо не служит какому-либо ордену.

Лоуренс твёрдо сжал губы, чтобы не выругаться вслух.

Странствующие монахини были двух типов: одни принадлежали к так называемому ордену нестяжателей, у которого даже не было своего храма, другие сами себя объявляли монахинями, но ни в каком монашеском сообществе не состояли. Большая часть монахинь относились к последним, «самоназначенным», причём обычно это было не более чем удобным прикрытием в путешествии. Естественно, обетом безбрачия подобные монахини связаны не были, и Амати об этом знал. Значит, преподнести всё так, что Холо якобы входит в один из орденов, уже не получится.

Амати продолжил свою искусную речь:

— Право, мне и самому не хочется предлагать Лоуренсу договор в такой форме — все присутствующие и без того видят во мне Филиппа Третьего из истории про рыцаря Хашмидта. Однако, по законам Кумерсуна, давший женщине в долг становится её попечителем. И разумеется… — Амати откашлялся, — если господин Лоуренс, как попечитель госпожи Холо, благословит наш брак, необходимость в заключении подобного договора отпадёт сама собой.

Остальные торговцы, пересмеиваясь вполголоса, с интересом наблюдали за «Филиппом» и «Хашмидтом»: редко увидишь, когда за женщину борются настолько ожесточённо. Такая история украсит любое застолье.

Опытный торговец усомнился бы в рассказах Лоуренса и Холо о связывавших их отношениях. Монашка, которая платит долг молитвами, — слишком наивная история, чтобы быть правдой. Скорее он бы предположил, что она путешествует с ним, потому что просто хочет этого либо же боится, что её перепродадут за долги.

Амати, вероятно, тоже размышлял на этот счёт и наверняка склонялся ко второму варианту. Тогда неудивительны его дерзость и бравада: он вообразил себе, что освобождает несчастную монахиню из долговых оков. Пусть он и руководствовался иными причинами, в любом случае он выставил Лоуренса злодеем, даже если сам так не думал.

— Господин Лоуренс, вы берёте нож завета?

Торговцы широко улыбались, глядя на редкое, почти театральное зрелище: стоило одному торговцу зазеваться, и вот второй спешит отнять его прекрасную спутницу.

Лоуренс не мог отступить, не посрамив себя. Ему оставалось только вести себя благородно и сдержанно, чтобы на фоне Амати выглядеть достойно.

«В сущности, чего бояться? Ну выплатит Амати “долг”, не решит же Холо уйти к нему из-за этого», — твёрдо сказал себе Лоуренс.

— Я не подписываю договоры, не прочитав их сперва.

Амати согласно кивнул. Юный торговец убрал нож и вместо него протянул пергамент. Под взглядами толпы Лоуренс чувствовал себя будто на сцене. Он не спеша подошёл, взял договор в руки и пробежался по нему глазами: как он и ожидал, в нём значилось всё то же самое, что озвучил Амати, только изложено более детально. Лоуренс искал в тексте сумму, которую хотел уплатить Амати. Может быть, Холо назвала не такой-то и большой долг, раз Амати был так уверен в себе. Когда Лоуренс заметил в договоре сумму долга, сначала он не поверил своим глазам — для уплаты значилось: «одна тысяча торени». Он облегчённо вздохнул.

— Вас всё устраивает, господин Лоуренс?

Лоуренс перечитал пергамент, выискивая двусмысленные или неточные фразы, которые Амати мог обернуть в свою пользу, а также которыми он сам мог бы воспользоваться на законном основании. Однако вдумчиво составленный договор не оставлял подобной возможности, его автор позаботился о том, чтобы самому не угодить в ловушку.

Лоуренс кивнул в ответ.

— Я согласен с договором, — сказал он вслух и отдал пергамент обратно, подавая знак Амати продолжать.

Тот снова взялся за нож и протянул его рукоятью вперёд. Лоуренс принял нож, и договор был заключён. Одобрительные крики и стуки ударяющихся кружек тотчас наполнили комнату. Представление закончилось. Свидетелями сделки стали все присутствующие торговцы и даже сам покровитель гильдии, святой Рамбальдос, именем которого клялся Амати.

«Филипп» и «Хашмидт», стоя посреди всеобщей шумихи, молча смотрели друг на друга. Нож и пергамент передали на хранение главе торгового дома, который взирал на происходившее с немым укором.

— Договор действует до конца праздника, то есть до завтрашнего заката. Вас это устраивает?

Лоуренс кивнул и произнёс:

— Тысяча торени наличными. Никаких скидок и рассрочек.

Он был уверен, что выложить тысячу торени за раз — непосильная задача для Амати, пусть тот и перевозил ежедневно по три телеги со свежей рыбой. Если бы Амати был настолько сильным соперником, Лоуренс был бы наслышан о нём. Другое дело, если Амати уже скопил такую сумму.

Говоря грубо, суть сделки состояла в том, что Холо купили за тысячу монет. Если Амати не собирается перепродать её, он перекладывает деньги из своего кошелька в кошелёк Лоуренса. В таком случае у Амати завтра же начнутся проблемы с закупкой партии рыбы на продажу. Даже если Холо всё-таки согласится выйти за него замуж, их ожидает безрадостное существование. Как верно пел менестрель: «За деньги любовь не купишь», но и другое утверждение тоже было правдой: «Любовью сыт не будешь».

— Тогда прощайте, господин Лоуренс. Завтра на этом же месте мы встретимся ещё раз, — сказал Амати и уверенным шагом вышел из помещения. Судя по возбуждённому лицу юноши, подобные трудности его не пугали.

Никто не окликнул Амати, и все взгляды обратились к Лоуренсу. Тот понял, что, если сейчас он ничего не скажет, все подумают, что он дурачок, которого только что прилюдно обвели вокруг пальца.

Лоуренс поправил воротник и уверенно сказал:

— Только из-за того, что Амати оплатит её долг, Холо не ответит ему благосклонностью.

Раздались очередные возгласы одобрения, после чего их сменили выкрики:

— Два к одному за Лоуренса, четыре к одному за Амати! Кто будет ставить?

Знакомый Лоуренса, торговец солью, вызвался принимать ставки. Поймав взгляд Лоуренса, он улыбнулся ему во весь рот. Ставки на него были ниже, а это значило, что ставить на Амати считали более рискованным. Чувство облегчения, которое испытал Лоуренс, увидев сумму выплаты в договоре, не было беспочвенным. Здравый смысл подсказывал, что Амати поступил безрассудно.

Торговцы один за другим выкрикивали ставки. Лоуренс ощутил прилив уверенности, видя, что большинство ставит на него. Поначалу он испугался, когда их недавний знакомый заявил о своих намерениях жениться на Холо, но сейчас Лоуренс считал, что вряд ли этим намерениям суждено осуществиться. Амати и без того сейчас находился в проигрышном положении, и ему нужно преодолеть ещё более серьёзный барьер — Лоуренс не сомневался, что это невозможно, — а именно: требовалось получить согласие самой Холо. Без её согласия свадьба не состоится. Лоуренс был абсолютно уверен, что у Амати ничего не выйдет, ведь тот совершенно не знает о планах Лоуренса и Холо найти её родину. Он совсем недавно говорил Холо, что «без знания рынка торговец — рыцарь без глаз на поле боя», и вот Амати явился идеальным подтверждением справедливости этих слов. Даже если Амати каким-то невероятным образом соберёт нужную сумму, они вдвоём в любом случае поедут дальше на север.