Искандер Лин – Проект «Цербер» (страница 9)

– Ну ты шутник!

Она садится рядом с ним на траву, у берёзы. Он приобнимает её за талию, пододвигает ближе к себе и смотрит в голубые глаза своей школьной любви. Она его целует. Во рту возникает вкус таблеток. В нос резко бьёт запах ядовитого варева из полузабытой сгоревшей квартиры. «Что?..» Он отскакивает от Сони. Миловидная девушка за долю секунды становится невообразимо страшной. Такой, какой он видел её в последний раз: голое тело с дряблой кожей, измазанное грязью, жирные секущиеся слипшиеся волосы. Лицо всё усыпано гнойниками. Потухшие безжизненные глаза с чёрными мешками под ними будто хотят высосать из него душу. Злобный взгляд мёртвой подруги таит в себе укор и презрение. Ужасные худые бледные руки с язвами на предплечьях тянутся к нему, грязные пальцы с обломанными слоящимися ногтями пытаются вцепиться в локоть. «Останься со мной!» – выдыхает Соня почерневшим ртом и захлёбывается дьявольским смехом.

– А-а-а!

Бука проснулся от собственного крика. Реальность оказалась хуже увиденного кошмара: его заждалось собственное тело, наполненное болью. Кости крутило, мышцы сводило, желудок изнывал от спазмов, кожа вся покрылась липким потом. Бледному тридцатилетнему наркоману казалось, что его сейчас вырвет нутром, собственными потрохами. И потом всё, что ещё не погубила наркотическая зависимость, сбежит, поползёт куда подальше от ненавистного владельца. Он даже хотел, чтобы это произошло – смерть. Может быть, тогда бы исчезла мерзкая тошнота и остальные муки. Бука был закован в темнице собственного тела, переживающего худший абстинентный синдром из всех. Он крутился на старом ламинате, как уж на сковородке, – и в каждой клетке тела были только страдания без надежды на избавление. Бука открыл глаза, чтобы попытаться найти помощь, выход из этого ада.

В пустой квартире, у холодной металлической батареи сидел его товарищ по несчастью – Штырь. Штыря колотил озноб, он вцепился пальцами обеих рук в подоконник, как будто боялся куда-то свалиться. Он глубоко дышал и постоянно вытирал со лба густой холодный пот майкой-алкашкой, которую давно снял и использовал как платок. Бука зарыдал. Он не мог остановить поток слёз: они лились сами собой. Сквозь них он увидел пустые бутылки из-под водки, смятые пивные банки и разорванные пачки таблеток, валявшиеся на полу. Ни в одном из блистеров не осталось ни единого спасительного «колеса». Он думал, что самое сложное – перетерпеть первые сутки, но настоящие пытки пришли на третьи, когда закончился алкоголь и лекарства, закупленные по советам «друзей» – тех, кто якобы сам спрыгивал с зависимости, чтобы потом к ней вернуться, с разбегу нырнув в выгребную яму наркоманских притонов. Бука плохо соображал: «Какое сейчас время суток? Чья эта квартира? Почему я никак не могу перестать плакать? Я плачу? Это я плачу? Почему никак не закончится эта раздирающую боль, вашу мать!? Почему я не могу просто умереть?» В таком состоянии он, валяющийся на полу, полуголый, бритый, бледный, исхудавший, зависимый от наркотика, сделал то единственное, что ещё мог – взвыл хрипло и неожиданно громко!

Приглушённый рёв заставил ухо собаки повернуться в сторону окон. Пёс лежал в кустах сирени, давным-давно посаженных на придомовом газоне, у стены панельной семиэтажки. Чтобы июньское солнце не досаждало, Шарик, он же Мухтар, он же Диг, как его только не называли местные, вырыл между корнями небольшую ямку, в которой блаженно и пребывал уже несколько часов. Пёс из благородных пород, разбавленных генами дворняг, был в представлении местных жителей общественным питомцем дома № 37 на улице Гончарской. Полюбился он людям своим добродушным характером и вполне аккуратными, ласковыми играми со всеми, кто его не отгонял и не шипел на него. При этом пёс не давал спуску пришлым собакам, тем самым исключая всякие неприятности, которые могли бы доставить жителям дома бродячие стаи. Гонял он и «залётных» котов, но больше для острастки, чем ради расправы, ведь среди этих мяукающих созданий у него водился друг. Пушок был единственным в мире котом, которого Шарик – Мухтар – Диг к себе подпускал. Жару они могли вполне мирно пережидать вместе в тени кустов – возможно, потому что Пушок тоже бы ничьим. Территория двора безоговорочно принадлежала этим двум хвостатым оборванцам, и те прекрасно себя чувствовали, находясь на довольствии сразу у нескольких подъездов.

С Гончарской улицы во двор завернул двадцатилетний парень, коротко стриженый, в чёрных спортивных штанах и кроссовках. Через плечо у него была перекинута спортивная сумка, лямка которой натирала кожу сквозь мокрую от пота серую майку. Электронная музыка в его накладных наушниках задавала темп ходьбе. Пролетев мимо четвероногой парочки, он вызвал лишь толику интереса у пса – тот приоткрыл было глаза, но, узнав силуэт и запах, дал тревоге отбой. Парень спешил к шестому подъезду – спрыгнул с тротуара, пересёк проезд и оказался на детской площадке. Она была ограждена декоративным заборчиком из досок, окрашенных в яркий жёлтый цвет, а вокруг садоводы-любители разбили несколько клумб с цветами, дав вторую жизнь протёртым автомобильным шинам. Покрышки, до жути пёстро раскрашенные в разные цвета, нравились пенсионерам, остальные же жители дома просто привыкли к этим арт-объектам, тем более, что краски понемногу выцветали на солнце и со временем переставали бросаться в глаза. А вот что выходцам из советского прошлого не нравилось, так это повышенная активность детворы и их игры возле цветов. Как раз сейчас несколько мальчишек и девчонок бегали вокруг клумб, прыгая через вкопанные покрышки с криками: «Ты вампир! – Нет, ты вампир!». На самой площадке, в песочнице, трое малышей с интересом рыли ямки и лепили куличики. Рядом с ними, на скамейке, сидели две молодые мамочки в очень свободных лёгких платьях и что-то неторопливо обсуждали. Проходя мимо, парень узнал в одной из них соседку сверху и кивнул ей. В шестом подъезде медленно открылась дверь. Парень пошёл ещё быстрее, надеясь успеть до того, как сработает доводчик. Соскочив с бордюра на асфальт, он в два прыжка преодолел узкий проезд и оказался у железобетонного козырька. Перехватив тяжёлую дверь и потянув на себя, парень тем самым помог открыть её хрупкой на вид девушке. Это оказалась малознакомая школьница невысокого роста с приятными, тонкими чертами лица, каштановым каре, пирсингом в левой брови, в белой майке, покрывающей её небольшую грудь, и коротких джинсовых шортиках. Он видел её здесь всего пару раз.

– Ой, – смущённо сказала девчонка, за долю секунды опустив взгляд с его лица на свои сланцы. Парень улыбнулся. Девчонка сделала шаг в сторону и быстро пошла куда-то по своим делам, не думая оборачиваться. Случайное столкновение закончилось, не успев начаться.

Пока дверь медленно закрывалась, парень уже вовсю бежал по ступеням вверх. На родном третьем этаже он нажал на чёрную кнопку звонка и отступил. Спустя несколько секунд щёлкнул замок, и дверь открылась. На пороге квартиры стояла женщина лет пятидесяти в халате и домашних тапочках, парень был очень похож на неё. Женщина всплеснула руками и подалась вперёд:

– Никита, сынок, как я рада!

Он улыбнулся, обнял мать. Валентина Ивановна увидела спортивную сумку, опомнилась:

– Ой-ой, что мы тут-то? Заходи, солнце моё! А что ты так рано-то? Что не позвонил? – Вопросы один за другим посыпались на Никиту, пока он заходил в квартиру. скидывал сумку с плеча на пол и стягивал пропитанную потом обувь.

– Я последний экзамен досрочно сдал, в конце семестра ещё. Хотел тебе сюрприз сделать. – Он понёс сумку в свою комнату. Улыбка не сходила с довольного лица.

– А что не позвонил? – Мать побежала на кухню и принялась что-то искать в морозилке. – Я же не сготовила ничего! Сейчас тебе пельменей отварю, будешь? – спросила она громко.

– Да, давай, – ответил из комнаты Никита. Он сел на свою кровать, застеленную покрывалом, и осмотрел комнату, в которой давно не был. На стенах висели плакаты с портретами боксёров, сценами из компьютерных «стрелялок» и разных фильмов. На столе стопочкой лежали книги про джедаев и одна тетрадь на сорок восемь листов, из пластмассового органайзера торчали ручки. Как будто Никита и не уезжал на учёбу в другой город: тут всё было так же, как и всегда. Он пододвинул к себе сумку, открыл и начал доставать оттуда одежду.

– Мам, я тут пару вещей грязных с собой привёз, постираешь?

– Конечно! В корзину бросай! – Валентина Ивановна заглянула в комнату сына. – А ты чего не сказал-то? Тебя бы дядь Витя с собой взял на машине – он вчера со смены вернулся.

– Говорю же, сюрприз хотел сделать.

– Ну, тебе-то я всегда рада буду! – сказала Валентина Ивановна и снова побежала на кухню.

***

Бука сидел на полу у стены и заливал в себя крепкое тёплое пиво, которое Штырь вчера забыл убрать в холодильник, когда притащил несколько банок из магазина. Это было вчера, но казалось, что с того момента прошло несколько недель. Тело Буки, насквозь пропитанное одурманивающими веществами, устроило сознанию такую пытку, что секунды растягивались до часов. Бука не помнил, чтобы «кумара» проходили у него настолько плохо. Даже в тюремном заключении он испытывал меньше страданий, временно «спрыгивая» с серого порошка. А сейчас было очень тяжело. Но клин клином вышибался: мерзкая хмельная жидкость, которую Бука пил через силу, ненадолго приносила облегчение, и к нему возвращался рассудок. «Скололся, окончательно скололся! Впереди теперь только могила!» – такие неприятные мысли всплывали в его блестящей от мокрого липкого пота голове. Суставы снова закрутило. Бука смял опустевшую банку и кинул в противоположную стену. На белых обоях остались жёлтые капли. «А-а-а!» – от боли, поселившейся в каждой клеточке тела, Бука сжал зубы, из закрытых глаз снова полились слёзы. Кости будто раздувались, расщеплялись, и их осколки резали нутро, как зубья двуручной пилы – и так во всём теле. Бука заскулил и начал глубоко дышать – стало чуть легче.