Искандер Лин – Проект «Цербер» (страница 1)
Искандер Лин
Проект "Цербер"
Пролог
Кашель, вызванный сильным волнением, постепенно исчезал. Вода, превращаясь в тысячи мелких брызг, била светло‑серой струей из крана по ладоням. Седые волосы будто припорошили его голову, лоб расчертили углубившиеся с годами морщины, плечи опустились из‑за болей в спине, а колени ни на минуту не переставали напоминать о безрассудстве юношеских лет. Но вот голубые глаза, пронесшие через десятилетия искру живого, увлеченного ума, горели, как в молодости. Сейчас доктор технических наук Артур Фёдорович Радеев, член Академии биоинженерии, не мог оторвать взгляд от ручейков воды, что пересекали, обегали множество царапин на его ладонях, метки от ожогов на фалангах, родимое пятно на мизинце. Мысли распаляли Артура: кашель был лишь слабым отголоском того, что в этот момент бушевало внутри. Он уже двадцать минут находился в мужской туалетной комнате на втором этаже Дворца науки. Впервые за долгие годы Артура пригласили в качестве номинанта на премию за вклад в развитие биологических наук. Выплачиваемая при жизни премия, лавры благодетеля и посмертное признание – желанные награды для многих его коллег. Вот только Артур сейчас думал не о галстуке или давящих ботинках и не о трибуне. Его сосредоточенный взгляд видел перед собой картины прошлого, события минувших лет переплелись с настоящим, и он не мог побороть в себе, казалось бы, забытую горечь. Он пытался отрешиться, рассматривая мелкие шрамы на руках, но они лишь затягивали его глубже в воспоминания. Эти узоры отражали его историю, события его жизни. «Вот этот – от падения с велосипеда в семь лет, – беззвучно шептал он про себя. – Этот – остался после прыжка с дерева в реку, разодрал ладонь о сучья. Этот – от той драки…». Но наконец все они сплелись в ноющие раны, над которыми время оказалось не властно.
***
Это произошло в далёком детстве Артура, в послевоенное время, когда ему было шесть лет. Он босиком – лето выдалось тёплым – вбежал по деревянным ступеням крыльца в дом. Артурка старался впопыхах наступать лишь на тёмные полосы половика, чтобы своими пыльными ступнями не оставить видимой грязи на веранде. Уже почти проскочив на кухню за пирожком, он чуть не налетел на незнакомого дядю в белом халате. Артурка резко затормозил и, потеряв равновесие, впечатался плечом в стену.
– Тише-тише, не убейся только. – Незнакомец с красным крестом на белой шапке помог ему подняться. – Не ушибся? Больно?
Артурка с перепугу смог выдавить только: «Не-а». Мужчина, услышав ответ, захлопнул кожаный портфель с блестящими инструментами и баночками и молча удалился, хлопнув дверью. Артурка прошёл чуть дальше, в комнату, огляделся и даже поначалу подумал, что ошибся калиткой, домом. Всё казалось и прежним, знакомым, и одновременно каким‑то другим, чужим. Артурка удивился, что папа дома, а не на работе в поле, что он почему‑то не обратил внимания на его шальной бег, как это обычно бывало. Отец сидел на табурете будто замерший, с глазами темнее ночи. Кошка Муся, как не своя, забилась под кровать, на которой рыдала мама, склонившись над старшей сестрой Надей. Артурка впервые в жизни видел маму такой – стонущей от горя, льющей слёзы. Ему стало страшно. Надя лежала, прикрытая одеялом, бледная, как снег, с подёргивающимися от боли губами. Мама не переставала шептать сквозь плач одни и те же слова, будто заклятье: «Ну за что? За что? За что?». Его вторую сестру Риту тоже будто бы подменили: вместо привычного милого смеха сейчас с её стороны доносились лишь тихие всхлипывания. Она молча мешала суп поварёшкой у плиты на кухне, еле‑еле успевая стирать запястьем солёные капли, стекавшие по щекам. В тот момент Артурка даже не подумал, почему рядом нет братьев, Никитки и Миши. Почему он не встретил их в деревне, безмятежно гуляя с ватагой своих друзей? Слишком много странного было сейчас в родном доме. Слишком много поменялось с тех пор в нём.
Похороны Нади унесли в глубокую яму, под мрачный гранитный камень, беззаботное детство Артура. Он уже был достаточно взрослым, чтобы понять, что больше никогда не сможет услышать нежного певучего голоса сестры. Она никогда больше не поможет отчистить штаны после игр с приятелями на улице, никогда больше не заварит вкусного чая с малиной, никогда больше не придёт рассказывать сказки на ночь. Её просто больше нет.
Затем ушёл Никитка. Хоть брат и лежал в городской больнице, на обследовании и лечении, но всё равно болезнь взяла своё. Не под силу было дядям в халатах вернуть его домой живым. Мама говорила постоянно, что тетя Нина так же слегла в молодости, что это её проклятие. И что дядю Пашу так же смерть забрала – он остался только на фотографиях, подростком лет десяти. Отец как-то рассказал Артурке, что живёт эта страшная болезнь в них самих, в каждом. В ком она проснётся – неизвестно.
Через пару лет и с Мишей случилась беда. Сначала брат просто не обращал внимания на странные боли в животе, затем всё чаще отсиживался, отлёживался, исхудал. Его увезла в город белая машина с красным крестом, а несколькими днями позже в деревню вернула уже чёрная, без крестов. Понимал ли Миша, когда Наде за лекарством в город ездил, что его судьба где‑то рядом вьётся?
После смерти Миши Артурка ожидал плохого. Считал, что у него тоже что‑то заболит и он умрёт. А потом, через некоторое время, просто свыкся с тем, что их семейную болезнь, как и его голубые глаза или курносый нос не изменишь. Порода – судьба.
***
Артур перевёл взгляд с ладоней на зеркало, висящее над умывальником: «Вот же! Какие красные глаза, а?! Сейчас на люди выходить… Ну‑ка!».
Он набрал пригоршню холодной воды и умыл лицо. Мурашки пробежали по спине. Почти как тогда, в детстве, когда по телевизору показывали аварию на каком‑то предприятии: чёрно‑белые кадры из новостной передачи с лицами страдающих, умирающих от неизвестного недуга людей. Позднее таких называли облучёнными. А ещё мурашки были похожи и на те, что пробегали по коже на уроках в школе, когда он узнавал, что у человечества есть самые разные способы подчинить себе маленькие‑маленькие частички, из которых состоит всё. Что в нас самих есть некий код, в каждой клетке нашего тела. Этот код переносит от поколения к поколению и цвет глаз, и крепость тела, и его болезни, и ещё много чего. Артур вспомнил, что точно так же у него бежали мурашки по спине, когда маме позвонили её друзья из города сообщить, что её сын висит в списках поступивших абитуриентов. И подобные мурашки чувствовал Артур во время самой учёбы в престижном вузе, когда представлял себя защитником людей от страшных бед. Бед, что можно обойти лишь знанием.
При помощи знания он преодолевал снобизм некоторых профессоров и доцентов, принимавших у него экзамены. Именно знанием Артур был вооружён, когда диссертационный совет не смог аргументированно высказаться против его доклада. Немудрено: его идеи шли вразрез с привычными, общепринятыми понятиями, не вписывались в стандартные рамки. После защиты диссертации наступили годы отчуждения, неприятия, непонимания со стороны научного сообщества – годы долгого боя с неизвестностью, с насмешками коллег, с нерешаемой, казалось бы, задачей установления законов влияния генотипа на фенотип, сформулированной около ста лет назад. Но именно в тот переломный момент он нашёл единомышленника и друга. Они с Яном Топольским объединили достижения своих наук: биохимии и генетики. Наконец Артур воплотил мечту, которой жил всё это время. Десять лет назад он наконец с облегчением выдохнул в лица завистникам: «Я смог».
Смотря в усыпанное каплями зеркало, ощущая последние подрагивания – беспокойство отпускало его тело, – Артур прошептал своему отражению: «Я смог».
От воспоминаний его отвлёк стук в дверь. Удары были совсем не резкими, скорее, извиняющимися.
– Дорогой! С тобой всё хорошо? – послышался голос жены. Ольга стала для него верной подругой и опорой ещё в годы их студенчества. Она не побоялась пойти за осмеянным многими людьми мужчиной, который так фанатично стремился вглубь науки. За эту верность и тёплую любовь он был ей пожизненно благодарен.
– Все нормально… гхэм! Сейчас, иду! – сказал Артур, закрывая кран. Шагнув к сушилке, добавил уже намного тише себе под нос: «Неудачно простыл. Хотя разве когда‑то было иначе?».
Он старался больше не думать о причинах, заставивших его так долго слушать шум отдалённых, забытых фраз в журчании льющейся из-под крана воды. Под звуки не выключившейся вовремя сушилки Артур вышел в коридор.
***
Он поднялся по обитым тёмно‑красным ковром ступеням на сцену. За трибуной в центре его ждал человек с широчайшей неестественной улыбкой и микрофоном в левой руке. У ведущего были светлые волосы, уложенные набок, и казалось, что его мимика и причёска излишне ярки для строгого мира науки, даже для такого важного события, как вручение премии. Светотехник плавно перемещал пятно от прожектора, удерживая учёного в центре круга, чтобы выделить в полумраке зала. Артур уже был однажды на подобной церемонии награждения в качестве гостя и ещё тогда подметил утрированную торжественность мероприятия, отдававшую откровенной фальшью. Тогда он не стал углубляться в эту мысль, лишь молча принял правила такой странной, но важной социальной игры: поставленный голос ведущего объявлял научное звание и фамилию премируемого, после чего все гости, сидевшие в зале за небольшими круглыми столиками группами по пять‑шесть человек, поднимали волну аплодисментов. Хлопки ладоней, лязганье пуговиц на манжетах, вереница еле заметных постукиваний столовых приборов о белую скатерть и затихающий шёпот дам сливались в шквал, что выталкивал очередного новатора от науки наверх для торжественной речи. В ней отягчённый глубокими знаниями человек кланялся у трибуны, благодарил всех за всё – это был своеобразный ритуал, который повторялся из года в год в стенах большого помещения с синими знамёнами академий, свисавшими с потолка вдоль стен, и красной ковровой дорожкой, раскатанной по центру.