Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 45)

– Что ты делал? – спрашивала потом Элиза.

– Я чувствовал его боль и передавал энергию. Отрицательная энергия приносит страдания и болезни, положительная энергия может исцелить.

– А эта положительная энергия – какая она, Тао?

– Она как любовь, горячая и светлая.

Извлекать пули и обрабатывать ножевые раны – это была их привычная работа; Элиза перестала бояться крови и научилась зашивать человеческую плоть с тем же спокойствием, с каким прежде вышивала простыни для своего приданого. Хирургическая практика под руководством английского врача Эбенизера Хоббса очень пригодилась Тао Цяню. В этом краю, населенном ядовитыми змеями, не было недостатка в укушенных пациентах, которых раздутыми и посиневшими приносили на руках их товарищи. Грязная вода самым демократичным образом распространяла холеру: спасения от нее не знал никто; были и другие болезни с опасными симптомами, но и они не всегда приводили к смерти. Тао Цянь запрашивал недорого, но всегда вперед: он по опыту знал, что напуганный человек платит не скупясь, а исцеленный начинает торговаться. Когда Тао Цянь просил деньги вперед, он каждый раз видел укоряющий взор своего старого наставника, но гнал от себя это видение. «Учитель, я не могу позволить себе роскошь быть щедрым в таких обстоятельствах», – шептал доктор. Анестезия в обычный гонорар не входила, поэтому тем, кто хотел унять боль с помощью дурмана или золотых иголок, приходилось платить больше. Тао Цянь делал исключение для бандитов, которых суровый суд приговорил к порке или к отрезанию ушей: старатели гордились своим скорым правосудием, никто не собирался содержать и охранять тюрьму.

– Почему ты не берешь плату с преступников? – спросила Элиза.

– Я предпочитаю, чтобы они были мне кое-чем обязаны, – ответил хитрец.

Тао Цяню хотелось остаться в Сакраменто. Он не говорил Элизе, но на самом деле не желал сдвигаться с места, чтобы его успела отыскать Лин. Жена не общалась с ним вот уже несколько недель. А вот Элиза нетерпеливо считала часы и рвалась в путь, но дни шли за днями, и девушку терзали противоречивые чувства к ее товарищу по странствиям. Она была благодарна Тао Цяню за защиту и всевозможные проявления заботы: друг следил, чтобы она хорошо питалась, укрывал по ночам, пичкал травками и втыкал иголки, что, по его словам, укрепляло ци, но, с другой стороны, Элизу раздражало его спокойствие, которое она принимала за нехватку отваги. Эта безмятежность на лице, эта вечная готовность к улыбке по временам притягивали ее, а по временам сердили. Девушка не понимала его абсолютного равнодушия к поиску богатства, притом что все вокруг, в первую очередь его земляки, ни о чем другом не могли и думать.

– Но ведь и тебя не интересует золото, – отвечал он, когда Элиза набрасывалась с упреками.

– Я приехала за другим! А ты здесь зачем?

– Я ведь был моряком. Я не собирался оставаться, пока ты не попросила.

– Ты не моряк – ты врач.

– Здесь я могу снова стать врачом, по крайней мере на некоторое время. И ты была права: здесь многому можно научиться.

Именно этим Тао Цянь и занимался. Он вступил в сношения с аборигенами, чтобы разузнать о медицине их шаманов. Местные индейцы бродили жалкими горстками, одевались в грязные шкуры койотов и доставшиеся от европейцев обноски; золотая лихорадка лишила их всего. Они перебирались с места на место вместе с усталыми женщинами и голодными детьми, пытались мыть золото с помощью легких ивовых корзин, но, как только индейцы находили хороший участок, их выпроваживали силой оружия. Когда индейцев оставляли в покое, они строили себе деревушку с домами и шалашами и обитали там, пока их снова не изгоняли. Местные сдружились с Тао Цянем и принимали у себя с почетом, потому что для них он был medicine man[27], мудрый человек, и они хотели перенять его познания. Элиза и Тао Цянь садились в общий круг, посередине в ямке лежали горячие камни и варилась желудевая каша или жарились лесные семена и кузнечики – вот это блюдо пришлось Элизе по вкусу. А потом они вместе курили и беседовали на смеси английского, языка жестов и тех немногих слов из языка хозяев, которые выучили гости. В те дни бесследно исчезли несколько старателей-янки, и, хотя тел так и не нашли, жители Сакраменто обвинили индейцев в убийстве, в наказание ворвались в одну из деревень, взяли в плен сорок женщин и детей, а семерых мужчин повесили для устрашения.

– Если они так обходятся с индейцами, хозяевами здешних земель, то уж с китайцами они обойдутся еще более жестоко, – всполошилась Элиза, узнав о происшедшем. – Ты должен сделаться невидимым, как я.

Но у Тао Цяня не было времени учиться невидимости – он был занят изучением растений. Китаец надолго уходил в лес и там бродил, собирая образцы и сравнивая их с теми, что используются в Китае. Он брал внаем двух лошадей или проходил многие мили пешком под палящим солнцем, прихватив с собой Элизу в качестве переводчицы, чтобы добраться до ранчо мексиканцев, которые столетиями населяли эти края и знали калифорнийскую природу. Мексика совсем недавно проиграла войну Соединенным Штатам, и теперь большие ранчо, на которых прежде трудились сотни пеонов-общинников, быстро приходили в упадок. Договоры между двумя странами соблюдались только на бумаге. Поначалу мексиканцы, знавшие толк в горном деле, обучали новичков добывать золото, но с каждым днем все больше чужаков наводняло территорию, которую мексиканцы считали своей. Гринго относились к ним с презрением, как и к представителям всех других рас. Тех, кто говорил по-испански, всячески притесняли в правах, им запрещали искать золото, потому что они не были гражданами Соединенных Штатов, но при этом австралийским каторжникам и европейским авантюристам никаких препятствий не чинили. Тысячи оставшихся без работы пеонов пытали счастья в старательском деле, но, когда преследование гринго становилось нестерпимым, мексиканцы уходили на север или становились разбойниками. Элизе нравилось навещать до сих пор не покинутые деревенские дома, здесь она наслаждалась женским обществом – это было редкое удовольствие, ненадолго возвращавшее ее к спокойным счастливым временам на кухне у няни Фресии. Только с этими людьми Элиза могла на время сбросить с себя бремя принудительного молчания и поговорить на своем языке. Сильные и радушные матери семейств, которые наравне с мужчинами трудились на самых тяжелых работах и рано старели от усталости и нужды, всегда умилялись этому китайскому мальчику, такому хрупкому на вид, и удивлялись, что он умеет говорить по-испански не хуже их самих. Женщины с удовольствием делились секретами природы, которые веками применяли для целения болезней, а заодно и рецептами своих замечательных блюд: Элиза записывала их в тетради, твердо зная, что рано или поздно они ей пригодятся. Тем временем чжунъи заказал в Сан-Франциско западные лекарства, которыми Эбенизер Хоббс обучил его пользоваться в Гонконге. А еще китаец расчистил участок земли возле хижины, огородил для защиты от оленей и высадил основные растения, потребные для его ремесла.

– О господи, Тао! Ты что, собрался оставаться здесь, пока не зазеленеют эти чахлые травинки? – кричала Элиза, в отчаянии глядя на тонкие стебельки и пожелтевшие листья; ответом ей был неопределенный взмах руки.

Элиза чувствовала, что каждый уходящий день все больше отдаляет ее от цели, что Хоакин Андьета все глубже погружается в этот неведомый край, – может быть, он направился в горы, а она теряет время в Сакраменто, выдавая себя за придурочного братца китайского лекаря. Она награждала Тао Цяня самыми неприглядными эпитетами, но из осторожности делала это по-испански – наверняка и Тао Цянь имел в виду то же самое, когда обращался к ней по-кантонски. Вместе они разработали идеальную систему жестов для общения в присутствии других людей; они так много делали вдвоем, что стали похожи друг на друга и никто не сомневался в их родстве. В свободное от пациентов время Тао Цянь и Элиза обходили порт и магазины, заводя новых друзей и расспрашивая о Хоакине Андьете. Элиза готовила на двоих, и вскоре Тао Цянь привык к ее блюдам, хотя иногда сбегал в китайские харчевни, где мог наесться до отвала за пару долларов – цена пустяковая, если учесть, что луковица в Сакраменто стоила доллар. На людях Элиза и Тао Цянь общались жестами, а наедине – по-английски. Несмотря на привычную брань на двух языках, большую часть времени они работали бок о бок, как добрые товарищи, и всегда находили поводы для веселья. Тао Цянь недоумевал, откуда у них с Элизой похожее чувство юмора и почему им не мешают ни языковые трудности, ни культурные различия. Вообще-то, именно эти различия и смешили китайца: он не мог поверить, что столь ужасные вещи произносит и совершает женщина. Тао Цянь смотрел на нее с любопытством и невыразимой нежностью, от восхищения у него часто не хватало слов, он считал Элизу отважной, как воин, но, когда подмечал ее слабость, Элиза была для Тао Цяня как маленькая девочка, а себя он ощущал ее защитником. Хотя чилийка немного набрала в весе и цвет ее кожи становился все здоровее, она до сих пор была слаба, чжунъи это чувствовал. Уже на заходе солнца девушка начинала клевать носом, укутывалась в одеяло и засыпала; Тао Цянь ложился к ней под бок. Оба настолько привыкли к этим часам близости и дыхания в унисон, что их тела сами находили положение во сне, и если один поворачивался, сразу же поворачивался и другой, так что две фигуры не разлеплялись. Иногда они запутывались, сцепившись одеялами. Если Тао Цянь просыпался первым, он наслаждался этими мгновениями, заново переживая счастливые часы, проведенные с Лин. Парень лежал неподвижно, чтобы Элиза не почувствовала его возбуждения. Он и не догадывался, что Элиза занимается тем же самым, радуясь этому мужскому присутствию, – так Элиза могла грезить о жизни, которая была бы у них с Хоакином Андьетой, если бы все сложилось удачнее. Китаец и чилийка никогда не обсуждали свои общие ночи – как будто это была параллельная жизнь, о которой они и сами ничего не знали. Как только мужчина и женщина одевались, тайная магия ночных объятий бесследно исчезала и они снова превращались в двух братьев. Иногда Тао Цянь отправлялся на таинственную ночную прогулку, а потом бесшумно возвращался. Элиза воздерживалась от расспросов, потому что запах говорил ей все: Тао Цянь был с женщиной, она даже могла распознать сладковатые духи мексиканок. В такие ночи Элиза оставалась одна, погребенная под своим одеялом, она дрожала в темноте, прислушиваясь к любому шуму, боязливо сжимала в руке нож и мысленно звала своего друга. Девушка ничем не могла себе объяснить внезапно подступающие слезы – она чувствовала себя преданной. Элиза смутно догадывалась, что мужчины, наверно, устроены иначе, чем женщины; ей же совершенно не хотелось секса. Целомудренных ночных объятий хватало, чтобы насытить ее голод по нежности и человеческому теплу, но, даже вспоминая своего былого любовника, Элиза не тосковала по ночам, проведенным в гардеробной. Она сама не знала: может быть, для нее любовь и вожделение – это одно, и когда нет первого, то, естественно, не возникает и второго; или же долгая болезнь на корабле разрушила что-то важное в ее теле. Однажды Элиза отважилась спросить, сможет ли она вообще иметь детей, ведь менструации не было уже несколько месяцев, и Тао Цянь заверил, что, как только она восстановит силы и здоровье, нормальный цикл вернется – для этого он и ставит ей свои иголки. Когда Тао Цянь тихо проскальзывал к ней под бочок после ночной вылазки, Элиза притворялась спящей, но на самом деле не спала еще несколько часов, оскорбленная запахом другой женщины между ними. С момента высадки в Сан-Франциско Элиза вернулась к молчаливой деликатности, которую воспитала в ней мисс Роза. Тао Цянь видел ее голой в течение путешествия на «Эмилии», знал ее тело изнутри и снаружи, но, подспудно понимая ее чувства, тоже воздерживался от вопросов – разве только спрашивал о здоровье. Даже втыкая свои иголки, китаец заботился о сохранении приличий. Они не раздевались друг перед другом и уважали право друг друга на уединение над отхожей ямой позади хижины, зато все прочее, от денег до одежды, у них было общее. Многие годы спустя, перечитывая в своем дневнике записи о тех временах, Элиза недоумевала, как это ни один из двоих в открытую не признал, что их определенно влечет друг к другу, почему они трогали друг друга только под покровом ночи, притворяясь спящими, а днем изображали бесчувственность? Элиза пришла к выводу, что обоим казалась невозможной любовь с представителем другой расы, оба считали, что для подобной пары в мире нет места.