Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 23)
Известие о том, что в Калифорнии нашли золото, добралось до Чили в августе. Вначале это принимали за пьяные бредни матросов в борделях Альмендраля, но через несколько дней капитан шхуны «Аделаида» рассказал, что половина его экипажа дезертировала в Сан-Франциско:
– Золото там повсюду, его можно загребать лопатой, люди видели самородки размером с апельсин! Любой умеющий держать лопату станет миллионером! – У капитана глаза горели от восторга.
В январе этого года рядом с водяной мельницей-лесопилкой на берегу Американ-Ривер некто по фамилии Маршалл нашел крупицу золота. Это желтое зернышко, вызвавшее эпидемию безумия, было найдено через девять дней после окончания войны между Мексикой и Соединенными Штатами и подписания договора Гуадалупе-Идальго[10]. Когда новость разнеслась по свету, Калифорния уже не входила в состав Мексики. Прежде чем стало известно, что в недрах этой территории лежат неисчерпаемые богатства, никому до нее не было особого дела; гринго считали ее индейской землей, и пионеры предпочитали осваивать Орегон, потому что считалось, что почвы там плодородней. Мексика воспринимала Калифорнию как разбойничье гнездо и во время войны не удосужилась отправить туда войска. А вскоре Сэм Брэннан, издатель газеты и мормонский проповедник, направленный в эти края для распространения своей веры, выкрикивал новость о золоте на улицах Сан-Франциско. Брэннану могли и не поверить, ведь репутация у него была мутная (поговаривали, что он не по назначению использовал Божьи деньги, а когда Мормонская церковь потребовала их вернуть, проповедник ответил, что так и поступит… в обмен на чек, подписанный Господом), но Брэннан подкреплял свои слова бутылочкой, доверху наполненной золотым песком, – склянка переходила из рук в руки, воспламеняя души. Заслышав крик «Золото! Золото!», трое из каждых четырех мужчин все бросали и отправлялись за легкой жизнью. Пришлось закрыть единственную школу, потому что не осталось даже детей. И в Чили известие о золоте произвело такой же эффект. Средний заработок составлял двадцать сентаво в день, а газеты сообщали, что наконец-то найдено Эльдорадо – страна, о которой мечтали конкистадоры, где улицы вымощены драгоценным металлом. «Богатство тамошних залежей – как в сказках про Синдбада или про лампу Аладдина: без преувеличения можно сказать, что за день там добывают по унции чистого золота» – вот как писали газеты и добавляли к этому, что золота в Калифорнии хватит, чтобы обогащать тысячи людей в течение десятилетий. Пламя алчности тотчас вспыхнуло и среди чилийцев – у них ведь поиски золота в крови, – и следующий месяц положил начало массовому переселению. Ко всему прочему, чилийцы на полпути опережали всех искателей приключений, двигавшихся со стороны атлантического побережья. Путешествие из Европы до Вальпараисо занимало три месяца, и потом требовалось еще два, чтобы добраться до Калифорнии. Расстояние между Вальпараисо и Сан-Франциско – меньше семи тысяч миль, тогда как путь с Восточного побережья Северной Америки, проходящий через мыс Горн, составляет почти двадцать тысяч миль. И это обстоятельство, по расчетам Хоакина Андьеты, давало чилийцам серьезное преимущество, ведь первые прибывшие застолбят самые лучшие жилы.
Фелисиано Родригес де Санта-Крус произвел такой же подсчет и решил не теряя времени отправиться в путь вместе с пятью лучшими, самыми верными работниками, пообещав им хорошую компенсацию, чтобы они оставили свои семьи и присоединились к рискованному делу. Три недели ушло на подготовку снаряжения, ведь им предстояло провести несколько месяцев в этом северном краю, который Фелисиано воображал себе пустынным и диким. Сборы в дорогу выгодно отличали его от тех беспечных путников, что бросались вперед вслепую, очертя голову, поддавшись искушению легкой наживы, но не подумав об опасностях и лишениях старательского дела. Фелисиано не собирался гнуть спину подобно батраку, поэтому брал с собой достаточно денег и надежных работников, – вот что он сказал своей жене, которая в это время ждала второго ребенка, но все равно собиралась ехать вместе с мужем. Паулина намеревалась прихватить с собой двух нянек, собственного повара, корову и кур, чтобы у детей всегда были молоко и яйца, однако на сей раз Фелисиано ответил решительным отказом. Идея пуститься в опасную одиссею с семьей на закорках представляла собой изначально безумный план. Паулина лишилась рассудка.
– Как звали того капитана, друга Джейкоба Тодда? – перебила она посреди его гневной речи, уравновесив чашку шоколада на своем огромном животе и макнув в шоколад кусочек слоеной булочки со сгущенкой – это был рецепт монахинь-клариссинок.
– По-моему, Джон Соммерс?
– Я о том моряке, которому надоело ходить под парусом и он много говорил о паровых судах.
– Да, это он.
Сеньора дель Валье в задумчивости жевала слойки, пропуская мимо ушей долгий перечень опасностей, о которых вещал ее муж. Паулина располнела и мало напоминала хрупкую девушку, когда-то сбежавшую из монастыря с обритой головой.
– Сколько денег на моем лондонском счете? – спросила она наконец.
– Пятьдесят тысяч фунтов. Ты очень богатая дама.
– Этого недостаточно. Можешь одолжить мне вдвое больше под десять процентов на три года?
– О господи, что за мысли у тебя в голове! На кой черт тебе столько денег?
– Я хочу купить паровое судно. Фелисиано, большой куш – это не золото, золото – оно не больше чем желтая какашка. Большой куш – это старатели. В Калифорнии они нуждаются во всем, платить будут наличными или песком. Про пароходы говорят, что они ходят напрямик, не подчиняясь капризам ветров, они больше и быстрее. Парусники – это вчерашний день.
Фелисиано продолжал следовать своему плану, однако опыт научил его не отмахиваться от финансовых прогнозов жены. Несколько ночей он провел без сна. Бродил полуночником по роскошным комнатам своего особняка, теперь заваленным мешками с продовольствием, ящиками с инструментами, бочонками с порохом и грудами оружия, – Фелисиано обдумывал и взвешивал слова Паулины. Чем больше он думал, тем более удачной представлялась ему идея вложить деньги в транспорт, но, прежде чем принять окончательное решение, Фелисиано решил переговорить со своим братом, партнером во всех коммерческих начинаниях. Брат слушал его с разинутым ртом, а когда Фелисиано закончил рассказ о новом проекте, хлопнул себя по лбу:
– Черт побери, братец! Ну как это нам раньше не пришло в голову!
А Хоакин Андьета тем временем мечтал – как и тысячи чилийцев его возраста из самых разных социальных кругов – о мешках с золотым песком и о разбросанных по земле слитках. В Калифорнию уже отправилось несколько его знакомых, включая и приятеля по магазину «Сантос Торнеро», молодого либерала, выступавшего против богачей и первым возвестившего о губительной сущности денег, – даже он не устоял перед их зовом и уехал, ни с кем не попрощавшись. Калифорния представлялась Хоакину единственной возможностью выбраться из нищеты, вытащить матушку из конвентильо и найти способ излечить ее больные легкие; предстать перед Джереми Соммерсом с высоко поднятой головой, с набитыми карманами и попросить руки Элизы. Золото… доступное золото… Хоакин ясно различал мешочки с золотым песком, корзины с огромными слитками, банкноты по всем карманам, дворец, который он прикажет построить, – шикарнее, чем клуб «Уньон», и мрамора в нем будет больше, и это заткнет рот его родне, унижавшей матушку. А еще Хоакин видел, как выходит из церкви Богоматери под руку с Элизой Соммерс – счастливейшие молодожены на свете. Нужно только решиться. Какое будущее ждет его в Чили? В лучшем случае он состарится, подсчитывая товары, проходящие через контору Британской компании по импорту и экспорту. Ему нечего терять, ведь он и так ничем не владеет. Золотая лихорадка взбаламутила его душу, у Хоакина пропал аппетит и сон, он не находил себе места и безумными глазами вглядывался в океан. Владелец книжного магазина одолжил Андьете карты и книги про Калифорнию и брошюрку о том, как моют драгоценный металл, Хоакин прочел ее в один присест, отчаянно высчитывая, где взять денег на дорогу. Новости в газетах еще больше разжигали его пыл: «В шахтах, именуемых
Стоило Андьете обмолвиться о возможности отправиться на север, его мать повела себя в точности так же, как и Элиза. Обе женщины, никогда друг друга не видевшие, сказали одно и то же: если ты уедешь, Хоакин, я умру. Обе пытались раскрыть ему глаза на бесчисленные опасности этой авантюры, обе поклялись, что для них лучше безысходная бедность рядом с ним, чем возможность разбогатеть, но с риском потерять его навсегда. Мать уверяла, что никогда не покинет конвентильо, даже если сделается миллионершей, потому что здесь все ее друзья и ей в этом мире больше некуда идти. А что до ее легких, тут уж ничего не поделаешь, остается только дожидаться, пока они не лопнут, – вот как она выразилась. А Элиза, в свою очередь, предложила убежать вдвоем, если им запретят пожениться; но Хоакин, заблудившийся в своем бреду, их не слушал: он был уверен, что второго такого шанса у него не будет и упустить его – непростительная трусость. Он служил своей новой одержимости так же пламенно, как прежде ратовал за распространение либеральных идей, вот только средств для реализации проекта у него не было. Молодой человек не мог шагнуть навстречу своей судьбе, не имея определенной суммы для покупки билета и самого необходимого снаряжения. Хоакин пошел в банк просить о небольшом займе, но ему было нечем обеспечить кредит, а выглядел он как последний бедняк и потому получил решительный отказ. Впервые в своей жизни Хоакин задумался, не попросить ли помощи у родственников матушки, с которыми до сих пор не перемолвился ни словом, но для этого он был слишком горд. Картины блистательного будущего не давали ему покоя, Андьета еле справлялся со своей работой, долгие часы за столом превратились в пытку. Он застывал с пером в руке, глядя невидящим взором на чистый лист, а сам перебирал в уме названия кораблей, которые могли доставить его на север. Ночи его проходили в тревожных снах и изнуряющей бессоннице, Хоакин просыпался с истерзанным телом и кипящим воображением. На службе он допускал простейшие ошибки, а между тем возбуждение вокруг него уже принимало масштабы истерии. Все мечтали уехать, а те, кто уехать не мог, передавали свои полномочия специальным конторам, вкладывали средства в компании, созданные на скорую руку, или отправляли вместо себя надежных представителей, оговорив, как будет распределяться прибыль. Первыми снимались с якоря холостяки, а вслед за ними и женатые бросали жен и детей и пускались в путь без оглядки, несмотря на красочные истории о неизвестных болезнях, жутких несчастных случаях и зверских преступлениях. Самые миролюбивые мужчины выказывали готовность подставлять грудь под пули и кинжалы; самые осторожные отказывались от налаженного быта, обретенного путем многолетних трудов, и пускались в авантюру с багажом бредовых фантазий. Одни тратили все свои накопления на билет, другие оплачивали проезд, нанимаясь матросами или закладывая вперед свой будущий труд, но желающих наняться было так много, что Хоакин Андьета не нашел для себя места ни на одном из кораблей, хотя и ходил справляться на пристань каждый день.