Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 25)

– Нет.

– А Йоэль?

– Да.

– И он это одобряет?

– Допустим, не одобряет. И что? Он пойдет искать себе новую невесту? Да у кого время-то на это есть? Он знает свое место.

Я усмехнулся. Мог бы и не спрашивать.

– Мойше-Цви говорит, что в законе ясно сказано про женщин…

– Мойше-Цви любит умничать. Чтобы произвести впечатление на своего папу. Остается надеяться, что он это перерастет. А до тех пор ты его не слушай. Еврейский закон уже несколько тысячелетий остается предметом споров, так оно будет и дальше. Этот мелкий поц[83] – не истина в последней инстанции.

Слезы мои высыхали – работало испарение. А еще они высыхали потому, что мне немного полегчало. Зиппи как бы провернула вал моих мыслей – а может, помог йогурт. В голове забрезжила мысль. Хорошая мысль – вдруг она меня спасет, да еще и вернет в лоно семьи и общины.

Мне не позволяют бороться с антисемитизмом вместе с Анной-Мари. Если я буду с ней, я перестану быть частью своей общины, поскольку она не еврейка. Но единоверцы, иешива – это вся моя жизнь, все, кого я вообще знаю.

Анна-Мари планирует отправиться в большой мир, знакомиться с новыми людьми, я же всегда исходил из того, что мне предстоит противоположное. Считал, что мы с Мойше-Цви вырастем бок о бок, будем состязаться, у кого борода пышнее, качать на коленях детей друг друга, а летом снимать соседние дачки у озера, чтобы коллекционировать комариные укусы в неудобосказуемые места. Картина эта ясно вырисовывалась у меня в голове. Раньше, не теперь.

А теперь Мойше-Цви не желает со мной общаться – значит, нужно придумывать что-то другое. Но когда я попытался представить себе альтернативное будущее, воображение мне сразу отказало. В голове возникла пустота, и я не знал, чем ее заполнить.

Кроме того, мне действительно очень нравилась Анна-Мари. Мне было невероятно хорошо, когда я был с ней рядом, когда думал о ней. Тут прослеживалась и физическая составляющая: Анна-Мари вызывала у меня впечатляющий ассортимент телесных откликов. Но этим дело не ограничивалось. Мы с ней общались не ради какой-то конкретной цели. Нам просто было хорошо вместе – и точка. Мне не хотелось в этом признаваться даже себе самому, но тут было в точности то же, что Зиппи сказала про Йоэля: рядом с Анной-Мари я чувствовал себя цельным. И не мог пренебречь этим чувством. Знал, что никому и ни за что его не отдам.

Получалась задача без решения. Вот только я наконец-то увидел решение, которое позволит мне остаться с Анной-Мари и даже, возможно, вернет меня из изгнания. Я увидел его так ясно, что сам не мог понять, почему этого не произошло раньше.

Если шуруп квадратный, нужно просто взять токарный станок и скруглить его.

Глава 12,

в которой я включаю метафорический токарный станок

– Прекрасный день! – обратился я к Йоэлю на тротуаре.

– Дождь идет, – заметил Йоэль.

– То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет.

– Снега здесь не бывает, Худи. Пошли.

Йоэль обычно никуда не торопится, но, поскольку под дождем не почитаешь, ему хотелось как можно скорее сбыть меня в школу.

В это утро я даже не стал жаловаться, когда после Шахарис ребе Мориц отвел меня наверх. Потом я его ошарашил, тут же нырнув в Талмуд. Спросил, не дадут ли они мне словарь или Мойше-Цви, чтобы я понимал, что читаю. Он принес мне специальный талмудический словарь, чтобы мне проще было разбирать текст на смеси древнееврейского и арамейского.

Я выписывал фрагменты из трактата «Санхедрин»[84]. Цель переписывания этого конкретного отрывка состояла в том, чтобы я научился ценить значение отдельной еврейской жизни. Там говорилось, что спасение жизни одного еврея равноценно спасению всего мира.

Писал я медленнее обычного, потому что, во-первых, в кои-то веки еще и читал, медленно водил пальцами вдоль строк, смотрел в словарь. К минхе я начал понемногу понимать то, о чем все время разглагольствовал Мойше-Цви. Когда понимаешь, о чем речь, читать Талмуд – все равно что беседовать с очень старыми раввинами. Все равно что беседовать с ребе Таубом, если бы он был на тысячу лет старше.

После минхи пришел ребе Мориц, чтобы отвести меня обратно наверх, но я решил приступить к выполнению первого пункта плана по обтачиванию шурупа.

– Ребе, – обратился к нему я, – дождь перестал, я бы очень хотел сводить вас на прогулку под деревьями после дождя.

Его это не впечатлило.

– Я покажу вам мои здешние любимые деревья. У меня в голове столько мыслей после чтения «Санхедрина», и я подумал, что мне проще будет все осмыслить по ходу прогулки с целью восхищения окружающей растительностью.

– Ясно, – сказал он. – Ладно. У меня сейчас урок. Может, ты сам погуляешь? Увидимся у меня в кабинете через полчаса. А созерцать деревья я буду мысленно.

– Ладно, – сказал я. – Замечательно.

Я кивнул ему и отправился на прогулку.

В школе у Анны-Мари как раз закончились уроки, наверное, она еще не скоро вернется домой. Я покружил по кварталу, репетируя, что я ей скажу. На каждом круге останавливался у нашего дерева и дотрагивался до него, призывая удачу. А когда решил, что время настало, отправился к ее дому.

Позвонил в звонок. Заглядывать внутрь через окошечко в двери было как-то некрасиво, поэтому я встал к двери спиной, а лицом к улице. Сквозь тучи проглянуло солнце. После дождя было сыро, ветерок, не переставая, шуршал листьями, которые как раз начали желтеть.

На звонок никто не ответил, тогда я постучал. И все-таки заглянул внутрь. Никого не увидел, зато услышал два голоса. Говорили на повышенных тонах. Обитательницы дома орали друг на друга, но голоса их заглушали парочка стен и собственно дверь. Слов я разобрать не мог.

Я хотел уже признать свое поражение, но тут дверь приоткрылась. На меня смотрела мэр, красная и встрепанная. Она быстренько попыталась взять себя в руки.

– Йей-ху-ди. Я… Анна-Мари тебя ждет?

– Вряд ли, – признался я. – Можно мне войти? Нельзя, чтобы меня видели… – Я решил не договаривать, но постоянно вертел головой, оглядывая улицу.

– Гм. Подожди, дружок, минутку.

Тут на месте мэра возникла Анна-Мари. Такая же встрепанная, щеки и глаза красные.

– Что тебе надо? – спросила она. Вид у нее был сердитый – оставалось надеяться, что сердится она на маму. – Я тебе сто сообщений отправила. Думала, с тобой что-то случилось. Потом решила, что ты меня послал, а тут ты вдруг – раз и…

Я не мог больше стоять у всех на виду.

– Прости меня, – сказал я. Протолкнулся внутрь, закрыл за собой дверь. – Прости, что не ответил. Не мог. Потерял телефон.

– А позвонить на него не пытался?

– Его конфисковали.

– За что?

– До этого я еще доберусь. Можем поговорить?

– Пошли прогуляемся. Я хочу отсюда свалить.

– Не могу. Нельзя… чтобы нас видели вместе.

Моника Диаз-О’Лири сидела за кухонным столом. Ее было отчетливо видно из прихожей. Она следила за нами, но делала вид, что не следит. Анна-Мари посмотрела на маму, потом снова на меня.

– Ладно, – сказала она.

И зашагала наверх, к себе в спальню. Я следом.

Она опустилась на край кровати. На этот раз я прыжком преодолел порог и сел на пластмассовый офисный стул у ее стола. Комната пахла так же, как и сама Анна-Мари, – стиральным порошком с оттенком чего-то цветочного. Запах заполнил всю мою голову, мысли затуманились. Я попытался разогнать туман. Нужно было сосредоточиться.

Но Анна-Мари заговорила первой.

– За что у тебя отобрали телефон? Оно того стоило?

– Ага, – ответил я. – Еще как стоило. – Потому что Анна-Мари стоила очень многого. Если и было во всей это несусветице что-то светлое, так это она. – Я посмотрел твое последнее видео, где ты танцуешь с этим типом Кейсом. Он козел, и танец просто отстойный.

Анна-Мари явно удивилась, причем не в лучшем смысле. Рот приоткрылся, да так и застыл. Она сощурилась.

– Ты смотрел мои видео?

– Ага.

– Это… жесть полная.

Я не понял.

– Почему? Разве ты не для этого их выкладываешь? Чтобы другие смотрели?

– Нет. Они не… в общем доступе. В смысле, в общем, но в соцсетях… Это же просто отстой, когда кто-то тебя просто смотрит. Типа, шпионит за тобой. Вот если ты сам что-то выкладываешь, я смотрю твои посты, а ты мои, мы их комментируем и вообще – тогда другое дело. Но так… даже не знаю… как-то ненормально.

Я все равно не понимал. Зачем выкладывать видео, если ты не хочешь, чтобы их смотрели? Ерунда какая-то.

– Прости, – сказал я. – Я не знал этих, ну, правил.

– Да ничего, – ответила она. Но было видно, что очень даже чего. Она отстранилась, отодвинулась с края кровати к самой подушке.