Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 27)

Хотелось одного: лечь в каком-нибудь темном месте, отключить все чувства и ничего не воспринимать. Боль была слишком сильна, такую не выдержать. Неужели до сих пор не придумали новокаина для всего тела?

Бродил я долго, не обращая никакого внимания на то, куда меня несут ноги. Через некоторое время сообразил, что шагаю вдоль железной дороги. На земле повсюду валялся мусор – пакетики от чипсов и банки из-под пива. Выбравшись на полотно рядом с вокзалом, я увидел кладбище. Между надгробиями мелькали фонарики полицейских, до меня доносились какие-то крики. Но я даже думать об этом не стал.

Перешел через рельсы и увидел участок, на котором собирались строить многоквартирный дом. Увидел трейлер, в котором находился папин офис. Папа, видимо, там сейчас и сидел, задернув занавески, разбирал документы в свете своей дешевой настольной лампы. Экскаватор стоял без дела – он не двигался с места уже несколько недель.

Я прошел между деревьями, зашагал по стройплощадке. Мне показывали макеты этого здания. Под ногами у меня был предполагаемый первый этаж – там планировали устроить спортзал, вестибюль, общественную плевательницу. Через воображаемую двустворчатую дверь я вышел сквозь фасад здания на тротуар.

Была середина дня – между 16:22 и 16:24; под звон колокольчика у двери я зашел в магазин Абрамовича. Примерно в то же время рядом остановился внедорожник. Я задержался выяснить, выйдет из него кто или нет, – вдруг понадобится подержать дверь. Но внедорожник просто стоял, так что я вошел внутрь.

На подходе я думал, что куплю ирисок, но тут вдруг расхотелось: они слишком отчетливо напоминали про Анну-Мари. Я прошел на два ряда дальше, где лежали чипсы, крекеры и попкорн.

Мистер Абрамович стоял за кассой и что-то читал в телефоне. Когда я вошел, он поднял глаза и нахмурился. Может, потому что я апикойрес. А может, потому что мне положено быть в школе.

Я никогда еще не приходил в магазин Абрамовича в это время дня, когда в школе занятия. Обычно тут было полно сверстников: они затаривались снеками, перекрикивались и перешучивались, гонялись друг за другом.

В магазине и сейчас было довольно людно – еще бы, единственный кошерный на весь город, – но при этом тихо. В основном женщины покупали продукты к ужину. Миссис Гутман со старшей дочерью ждали у стойки готовых блюд, когда их обслужит Элад – он помогал мистеру Абрамовичу в те часы, когда Хаим был на занятиях.

У холодильников с молочкой стояли две подружки Зиппи, Эстер и Абигайль. В руках у них были корзины, обе – пустые. Абигайль привалилась к ручке холодильника. Похоже, торчали они тут уже довольно давно, заболтавшись.

В соседнем ряду я увидел миссис Голдберг. Она проверяла срок годности на банках с селедкой – брала их с полки по одной штуке, подносила к самому носу, вертела, ставила на место. Ни одна ей не подходила. Она громко фыркнула, выражая селедке свое возмущение, и двинулась дальше, к гефилте-фиш[85].

Я отвернулся от миссис Голдберг и посмотрел, какие чипсы есть в ассортименте. Вкусных было несколько видов. Я решил взять со вкусом лука, которые раньше не пробовал, – лук ведь овощ, значит, полезный. Потянулся к пакетику и тут заметил кого-то краем глаза. Анна-Мари. Она снимала с полки пакет «Старберста». Вид у нее был несчастный – под стать моему настроению: лицо бледное, в красных пятнах, глаза опущенные. На случай, если она решит их поднять, я пригнулся, чтобы она меня не заметила, – именно поэтому я до сих пор жив.

Потому что, едва пригнувшись, я услышал первый выстрел. Даже прежде, чем до меня долетел звук, пакетик с чипсами, который я собирался взять с полки, разорвало в клочья. Чипсы полетели во все стороны, посыпались на пол, но различить, где чипсы, а где что-то еще, у меня не получалось, потому что вокруг мелькало много всякого: стекло, продукты, кровь.

Позднее я гадал, почему не услышал, как они вошли. Дело в том, что вошли они не через дверь. Та же пуля, которая унесла жизнь моих чипсов, разбила стекло, отделявшее магазин от улицы. Так что вошли они через проем на месте бывшего стекла.

Я скрючился на линолеуме. Поднял голову, случайно сбил с головы борсалино. Чувствовал, что ермолка на месте, поэтому поднимать шляпу не стал.

В моем ряду с одной стороны стояли коробки с крекерами, с другой – пакеты с чипсами. Верхний ряд пакетов с чипсами был забрызган кровью, но чьей именно, я не знал.

В голове вдруг стало пусто, все мысли стерлись, она превратилась в чистый бумажный лист. Пусто стало и в теле, будто это и не тело вовсе, а какая-то бестелесная мешанина костей и мышц: муляж тела, какой нам показывали в школе.

Я раньше никогда не слышал настоящего выстрела. Он оказался громче, чем я ожидал. Видимо, от этого и думать не получалось: слишком шумно. Мне казалось, что стреляют прямо у меня в голове, а звук раскатывается по всему телу. Между выстрелами в ушах громко пульсировало, как будто две ноты звучали немного не в тон.

Были, наверное, и другие звуки. Когда людей расстреливают, они кричат. Но этих звуков я не слышал. Слышал только выстрелы и надеялся, что буду слышать их и дальше, потому что, умерев, ты уже не слышишь ничего.

Я увидел их, когда посмотрел вдоль прохода в сторону двери. Витрина магазина состояла из четырех больших стекол. Одно из них прострелили, остальные три были целы. И я увидел их отражение в стекле.

Двое, в пуленепробиваемых жилетах и тактических поясах. У одного в руке крупнокалиберная винтовка. Черная. Тяжелая с виду. Приклад винтовки он прижимал к груди, направив ствол перед собой. Я увидел в отражении вспышку, когда он нажал на курок. Рядом с ним была женщина, с более легким оружием. Похоже на пистолет, но с длинным магазином, который свисал вниз. Будь Мойше-Цви рядом, он бы мне объяснил, что это за пушка. Но я был только рад, что Мойше-Цви не здесь.

Я еще ниже опустился к полу, лег пластом и пополз к боковому окну. Можно было попробовать выскочить сзади, через склад, но в моем отключившемся сознании эта мысль не зародилась. Я воспринимал только внешний мир за окном – и мечтал там оказаться.

В отражении было видно, что стрелки так и стоят у самого входа, лицом к кассе. Поэтому, добравшись до конца прохода, я встал с пола. Стоял, пригнувшись, и не знал, что делать дальше.

Стрельба мне всегда представлялась процессом. Человек держит оружие. Нажимает на спусковой крючок. Там, в стволе, происходит какой-то механический процесс, наружу выскакивает металлический цилиндрик. Пуля летит по воздуху и застревает в цели, если только цель не совсем мягкая и/или тонкая, в каковом случае пуля пролетает ее насквозь и внедряется в более плотную цель.

На самом деле стрельба – не процесс. Это мгновенное действие, вот как волшебство. Отверстие появляется в самый миг нажатия на спусковой крючок – в магазине может даже показаться, что еще не нажали, а отверстие уже вот оно.

Стрельба именно это и есть: проделывание дырок на расстоянии. Вот дырка образовалась в стене. Вот еще одна – в шее у мистера Абрамовича. Вот третья – в животе у Элада, который обошел прилавок и потянулся к винтовке первого стрелка. Вот четвертая – в бутылке виноградного сока. Сок из Израиля хлынул на пол и смешался с кровью Элада.

Я стоял точно завороженный и смотрел, как смешиваются красное и лиловое. Не двигался, пока кто-то не влетел в меня и не швырнул меня на пол.

Анна-Мари. Она решила бежать, выскочила из своего ряда. Но я оказался у нее на пути. Она впилилась в меня, как полузащитник на площадке, и мы рухнули на пол кучей перепутавшихся конечностей и цицес, но оба тут же вскочили.

Я посмотрел на дверь – слишком далеко, да и стрелки́ совсем близко. Они так и стояли у кассы, но теперь разворачивались в сторону торгового зала. Посмотрел на стекло в одном из окон. Уму непостижимо, почему оно до сих пор цело. Тут все в дырках. Выстрелы звучали один за другим.

Передо мной стояла стойка с бананами. Уцененными. Я схватил стойку и ударил ею по стеклу. Звякнуло, грозди бананов полетели во все стороны. Стекло дрогнуло, но не разбилось. Я ударил еще раз. На этот раз стекло раскололось, но не так, как я думал. Я думал, оно полностью осыплется на пол, миллионом осколков, и тогда между торговым залом и тротуаром не останется ничего, кроме воздуха. Но стекло распалось на несколько больших кусков. Стойка вылетела наружу, заскакала по тротуару. В окне образовалась неровная дыра – пролезть в такую можно, но внутрь торчат острые края, этакие зубы в стеклянной пасти.

Сам я был ближе к окну, но схватил Анну-Мари и толкнул вперед. Она застряла на полдороге – голова и руки снаружи, все остальное внутри торгового зала.

Сквозь грохот выстрелов женщина с пистолетом все-таки заметила, что стекло разбилось. Она навела оружие на меня, я почувствовал, что в груди образовалось отверстие. В долю секунды сразу же после выстрела я успел подумать: грудь. Ага. Есть в груди какие-то важные органы?

А потом снова повернулся к окну и к Анне-Мари. Потянулся, чтобы помочь ей выбраться, – вторая пуля попала мне сзади в левую руку, под самым плечом. Но у меня еще оставались ноги. Я пнул Анну-Мари, проталкивая сквозь дыру в стекле. Она вывалилась наружу, я – следом, прямо на тротуар.