Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 14)

Прохожие вели себя совсем иначе. Когда мы добрались до людной деловой части города, мы в буквальном смысле начали сталкиваться с компаниями гоев. Но эти не бросали на нас косых взглядов, а просто делали вид, что нас нет, будто мы стали невидимками. Если не отступить в сторону, в тебя внаглую врежутся. Если нам навстречу шла компания местных, приходилось отступать на мостовую[54].

Нас с Мойше-Цви едва не сбил внедорожник. Остановился буквально в нескольких сантиметрах, загудел. Когда сидевшая за рулем женщина перестала нажимать на гудок, она вскинула вверх руки. Я попытался указать ей, что на тротуаре слишком людно, что нам там просто не пройти. Она закатила глаза. Мистер Гутман вовремя положил руку Мойше-Цви на плечо, иначе тот показал бы тетке неприличный жест.

У самого входа в синагогу папа нечаянно толкнул какую-то пожилую женщину.

– Простите, – сказал он. – Я извиняюсь.

– «Извиняюсь»! – фыркнула она. Крашеные рыжие волосы, зеленые глаза. На папу она смотрела с отвращением. – Извиняется он! Вы вообще смотрите, куда лезете?

– Я лично? – уточнил папа. Он, как всегда, вел себя сдержанно. Выглядел очень солидно, внушительно. Руки свободно вынесены вперед, запястья перекрещены: поза спокойствия.

От женщины никаким спокойствием даже не пахло, взгляд ее так и перелетал с одного из нас на другого. Она еще раз громко фыркнула.

– Или вы имеете в виду нас всех? – продолжал папа. – Нам не дозволено пройти в наш храм?

– Авраам, пойдем внутрь, – позвал его мистер Гутман.

– Извиняюсь, – хмыкнула женщина, толкнула папу и пошла дальше.

Внутри мне сразу же полегчало – в синагоге вообще безопасно. Но потом папа посмотрел на меня так, как еще не смотрел. «Я тебе говорил», – читалось в его взгляде. И еще: «Видишь? Тебя будут давить машинами. Скандалить с тобой на тротуаре. И это только начало. А ты все считаешь, что с этими стоит общаться?»

С этими? С теми, которые толкаются на тротуаре? Нет. Не думаю, что нам с этой теткой удалось бы найти общий язык. Но если сказать, что они с Анной-Мари одинаковые, получится, что и мы к ним относимся так же, как они к нам: сваливаем всех в одну кучу. Вот только сказать все это вслух я не мог – меня же не спрашивали.

Перед службой мы разделились. Зиппи свернула за угол на женскую половину[55], а мы с папой, Гутманами и женихом Зиппи Йоэлем отправились в молитвенный зал.

В Кольвине народу на службу приходило куда больше. Храм у нас там был большой и просторный. Там стояли деревянные скамьи с синими подушками, с высокого потолка свисали серебряные люстры. Зал был почти что дворцовым, и там ощущалось присутствие Господа.

Здесь, в Трегароне, мы сидели на складных стульях – настоящие, видимо, пока не привезли. До того, как мы взяли это здание в аренду, в нем находился магазин по продаже оборудования для бассейнов – когда мы молились тут в первый раз, на полу валялись пенопластовые цилиндры, с какими плавают маленькие детишки. Помещение было низким, тесным. И присутствия Бога я в нем не ощущал.

Я сел и почувствовал, что на меня смотрят. Перехватить чужие взгляды не удавалось, но это не значит, что их не было.

Я мог бы и заранее догадаться. В маленькой общине слухи расползаются быстро. Так что, если раввин застукал тебя на кладбище с дочерью мэра-антисемитки, на следующий день про это уже знают и бросают на тебя косые неодобрительные взгляды. Головы опущены в молитвенники, все склоняются перед Богом и читают нараспев. Но ты-то знаешь, что они думают про тебя, смотрят на тебя, отрывают минутку от шабеса, чтобы выразить свое неудовольствие.

Началась служба, и я попытался в нее погрузиться. Не вышло. Я застрял в собственной голове, минуты там тянулись медленно. Обычно я чувствую единение с окружающими – мы все вместе общаемся с Господом. Но в тот вечер я от них отделился, как бы оказался в отдельной части синагоги и молился один.

После службы семьи перемешались в вестибюле и на улице перед шул.

– Хорошей Субботы, – звучало тут и там. – Хорошей Субботы.

Мне желали «хорошей Субботы», а больше не говорили ничего. А ведь раньше останавливались, вступали в беседу – но не нынче. Завидев меня, бормотали: «Хорошей Субботы», – и побыстрее проходили дальше.

Все, за исключением мистера Гутмана. Мистер Гутман – человек основательный. Вообще, семейство у них солидное, серьезное, уравновешенное. Можно подумать, что Мойше-Цви приемный, вот только внешне он уж больно похож на остальных членов своей семьи. У всех льдисто-голубые глаза – посмотришь в такие, и становится холодно.

Прежде чем отправиться восвояси, мистер Гутман подошел ко мне и встал рядом. В лицо не смотрел. Смотрел на улицу, на проезжающие машины, на маркизы над магазином напротив.

– Твой отец – хороший человек, – сообщил мистер Гутман улице. – Обращайся с ним так, как он того заслуживает. Обращайся с ним так, как сыну еврейского народа положено обращаться со своим отцом.

Когда меня начинают перевоспитывать, я обычно отвечаю сарказмом. Сарказм – штука многофункциональная, вроде ножей, которые одновременно еще и отвертки. Он подходит для общения с друзьями, родителями, учителями. Не подходит только для разговора с чужим папой. Просто… так не дозволено. Поэтому я промолчал и стал терпеливо ждать, когда мистер Гутман уйдет. Смотрел, как мимо несутся внедорожники, прикидывал: если он застрянет надолго, всегда можно положить конец разговору, прыгнув под колеса.

Я как раз разглядывал симпатичный новенький синий «Эксплорер», но тут появился Мойше-Цви, и мы оба отошли в сторону от родных. Объединились с Эфраимом и Шломо Резниковыми и все вчетвером зашагали за основной группой, вверх по улице делового квартала, в сторону жилых домов.

Мойше-Цви что-то говорил о том, как ребе провел службу, – у него было твердое собственное мнение. Его никто не слушал. Эфраим и Шломо рассуждали о том, как «Орлы» сыграют в следующем сезоне – хватит ли им глубины полузащиты, чтобы защитить квортербэка в случае травмы. Шломо на ходу накручивал на палец правый пейс, одобрительно кивая брату, который распинался про новую тактику захвата у «Орлов».

Я всего этого не слушал, поэтому заметил их первым.

Компания подростков, наших ровесников, вывалила из кафе-мороженого. Они вразвалку брели по тротуару и дружно смеялись, то и дело погружая ложечки в стаканчик или что-то нажимая на гаджетах в руке.

Три девчонки и два парня. Одна из девчонок положила руку на плечо первому парню, он свою – ей на бедро. Второй парень как раз вовремя поднял глаза, чтобы нас заметить.

– Ни фига себе, – сказал он. – Я и забыл, что сегодня пятница, когда все эти оборотни шляются по нашим улицам.

Я, сам не знаю почему, на «оборотней» даже не отреагировал. Меня больше задели его слова «наши улицы» – можно подумать, они ему принадлежат. Я даже перевел взгляд на тротуар, чтобы проверить, нет ли в асфальте чего специфически гойского.

Я так и чувствовал, что Мойше-Цви, шедший рядом, сейчас раскроет рот. Попытался пнуть его ногой, чтобы он заткнулся, – сейчас заговорит и всех нас опозорит, – но по ноге ему не попал, пнул гойский тротуар, ударился большим пальцем, пришлось сделать вид, что я просто так решил пнуть тротуар и ударился большим пальцем.

– Оборотни появляются в полнолуние, не в пятницу, – поправил парня Мойше-Цви, словно пытаясь оправдать ни в чем не повинных оборотней. – Хотя, конечно, случается, что две эти вещи совпадают.

Я заметил, что наши ушли вперед. А мы вчетвером как бы отбились от стаи и теперь были особенно уязвимы. Захотелось сбежать, но я знал: побежим – уроним свое достоинство. Глупо это выглядит, когда люди вдруг срываются с места без всякой видимой причины.

На парне были футболка и спортивные шорты, он улыбался от уха до уха.

– Ну уж кому знать, как не тебе и всем этим твоим придуркам, – обратился он к Мойше-Цви.

– Худи не оборотень, – раздался голос.

Говорила Анна-Мари. Она до этого слегка приотстала, а теперь шагнула вперед, поравнялась с тем парнем.

– Привет, Худи, – сказала она. Вымученно улыбнулась, помахала мне стаканчиком с мороженым. – Это Худи, – добавила она, указывая на меня ложечкой. – И он не оборотень.

Никогда не думал, как меня обрадует новость, что кто-то не готов считать меня оборотнем, но получилось здорово. Я не выдержал и улыбнулся. Анна-Мари стала таким рыцарем в яркой броне, который прискакал из хвоста своей колонны, чтобы спасти нас от этого гойского дракона.

– А ты-то откуда знаешь? – спросил я у нее. – Ты же никогда не видела меня при полной луне.

Анна-Мари не рассмеялась в ответ на мою великолепную шутку. Судя по всему, ей было неловко. Она раз за разом переводила взгляд с одной группы на другую.

– Кхм, – сказала она. – Худи, это Кейс.

Говорившего звали Кейс. Молчавшего – Джейден. Поскольку одна рука у Джейдена была занята – он поглаживал девушку по бедру, – его приходилось кормить мороженым. Кормившую звали Кассиди. А последнюю – Тесс.

Я стал представлять своих друзей, но толку из этого не вышло. Я допустил стратегическую ошибку, начав со Шломо.

– По мне, целенький, не шломан, – сказал Кейс.

Джейден рассмеялся. Согнул свободную руку, будто она у него вывихнута, потом перекосил физиономию.

– Или, может, у него мошшг шломан? Шломалшя, больше уже не починишшшь.