Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 16)

– Так я и не буду сопротивляться!

Звякало у меня. Мой телефон. Я опустил руку в карман, она зудела и горела, будто объятая пламенем. Я почувствовал, как пальцы сомкнулись на телефоне. Почувствовал, как они извлекли телефон из кармана. Почувствовал, как глаза впились в телефон, который держала перед ними моя рука.

– В шабес, да еще и за праздничным столом, – заметил папа.

– Мы уже не едим, – ответил я. – Так что, строго говоря, мы просто за столом.

Беда состояла в том, что мы все знали, от кого пришло сообщение. Ни один еврей не станет писать эсэмэски в шабес. И это не спам, потому что его не посылают четыре раза подряд. Значит – Анна-Мари. Она как будто вломилась к нам в столовую на шабес в обличье телефона-раскладушки. Как будто к нам явился ее призрак.

Папа уставился на мою ладонь, и на месте покоя и умиротворения, которые отражались на его лице, когда он пел, появилась ярость.

Мама переводила взгляд с моей ладони на папу, явно дожидаясь его реакции.

Зиппи дотянулась до моей руки и выдернула из нее телефон прежде, чем я успел его открыть, – в самый последний момент.

– Поверить не могу, что мой сын способен на такое, – сказал папа, вставая из-за стола. Он бросил салфетку рядом с тарелкой и вышел за дверь.

А я вообще ничего не делал. Получить эсэмэску – это не действие, это же мне ее прислали. Плохо, что я забыл отключить телефон и вытащить из кармана. Про это я по-честному забыл. Все остальные смотрели на меня с неприязнью, и я прекрасно их понимал. Я испортил им мирную субботнюю трапезу.

Но еще хуже было другое: мне пишет Анна-Мари, а я не могу прочитать ее сообщения. Если бы вам поручили придумать для меня особо изощренную пытку, такую, которая причинит мне невыносимые страдания, я бы вам предложил следующее: пусть Анна-Мари пришлет мне сообщение в самом начале шабеса, чтобы потом мое семейство меня избегало все выходные и мне совсем нечем было заняться, кроме как сидеть и гадать, что именно она там мне написала.

Так и произошло. И да, я сильно страдал.

Утренняя субботняя служба была такая же, как пятничная вечерняя, только народу собралось побольше. А потом, вместо того чтобы чем-то заняться всей семьей, мы стали заниматься каждый своим делом. Я попытался обосноваться в гостиной, чтобы не дать остальным возможности бросить меня в одиночестве. Даже разложил на полу несколько настольных игр, но никто не принял моего приглашения. Младшие играли наверху. Зиппи читала в кухне. Мама удалилась в родительскую спальню. Папа ходил взад-вперед, громко хмыкая и не встречаясь со мной глазами. Я попробовал побороться с Ханой, но она обмякла, точно настоящий труп, и просто завалилась на пол. Если Хана отказывается от бессмысленного насилия, в доме явно что-то не так.

В общем, я просто сидел и изводил себя попытками догадаться, что мне написала Анна-Мари. Варианты мои колебались между двумя крайностями.

Безнадежно-пессимистичный: «Худи. Это Анна-Мари. Я тебя ненавижу. Видеть не хочу. Надеюсь, что ты быстро и мучительно окончишь свое никчемное существование. P. S. Ириски гадость».

Воодушевляюще-оптимистичный: «Худи. Это Анна-Мари. Я тайная ортодоксальная еврейка. Удивился? Еще я люблю тебя. Еще я страшно богата, и, когда я выйду за тебя замуж, ты, я и наши дивные детки будем жить в роскоши и бо`льшую часть жизни проведем в праздности, сидя в одинаковых шезлонгах, слуга Кейс будет подавать нам вкусные кошерные сыры на зубочистках, а мы будем их сравнивать ради прикола».

Я не очень хорошо представлял себе, что такое шезлонг, но звучало красиво, а еще там говорилось «в праздности» – это штука приятная.

Я не специалист по межличностным отношениям, но даже я знаю: долго не отвечать на сообщения от своей девушки невежливо. Я попытался составить ответы в голове, как будто этим можно было что-то поправить (а вдруг главное – мысль, а не ее воплощение), – но дело оказалось нелегкое, потому что я же не знал, что мне написала Анна-Мари.

Вечером в Субботу, когда на небе уже зажглись три звезды – вернее, когда они там зажглись согласно кухонному календарю, – мы зажгли гавдальную свечу, благословили вино и пустили по кругу сладкие специи[60]. Когда они попали ко мне, запах их показался мне особенно сладким. Они пахли воссоединением с моим телефоном.

Я зашел к Зиппи в кабинет, она сунула мне телефон под столом.

– Только аккуратнее давай, – сказала она мне.

Я аккуратно унес телефон к себе в спальню. Лег на кровать, вдохнул поглубже, открыл крышку.

Пять сообщений, все от Анны-Мари:

«Привет, Худи».

«Извини, что так вышло. Мне стыдно за своих друзей. Они меня иногда жутко бесят».

«Хочешь зайти к нам в воскресенье?»

«Эй, ты там? [Эмодзи, которая толком не отобразилась по причине технологической отсталости моего телефона-раскладушки.]»

Я одним махом отправил ей пять ответов:

«Привет, Анна-Мари».

«Ничего. Мои друзья меня бесят постоянно».

«Да, я зайду в воскресенье. Уроки у нас заканчиваются около двух».

«Был шабес. Не мог писать».

«:)»

Глава 8,

в которой меня подводит отсутствие всеведения

В дом семейства Диаз-О’Лири я явился в самое неподходящее время, но почему оно оказалось неподходящим – узнал только поздно вечером. Разговаривали со мной так, будто мне положено ощущать антисемитизм на расстоянии, чувствовать, что в воздухе разлита предвзятость, или даже видеть ее, будто это дымовая ракета. Вот только никто не объяснил, что я должен был сделать, учуяв его запах.

Мы учимся по воскресеньям, но в этот день в расписании только еврейские предметы и занятия заканчиваются около двух. После уроков друзья собирались в магазин – выяснить, смогут ли они слопать все имеющиеся там снеки. Я заявил, что устал и не пойду.

– Так вчера ж шабес был, – напомнил мне Мойше-Цви. – День отдыха.

– Может, у вас оно так. А у нас живет Хана Розен.

Я не знаю ни одного человека, который не боялся бы Ханы. Друзья попрощались со мной и пошли в сторону города. Я немного еще поболтался в школе, делая вид, что читаю важное сообщение в телефоне. А потом пошел к дому Анны-Мари.

У дверей меня встретил Борнео.

Кажется – да я в этом почти уверен, – я никогда еще не был в доме у гоев. Мне было интересно: а мебель у них как у нас? Полы есть? А стены? А перила на лестницах – или они рассчитывают на врожденное чувство равновесия?

Почти все заданные выше вопросы – шутка, я же видел в кино: стены у них есть, причем самые разные. Я просто хочу сказать, что ждал каких-то существенных отличий. Если мы фундаментальным образом отличаемся друг от друга в глазах Бога, не можем же мы вести одинаковый образ жизни.

Но в доме у Анны-Мари все было почти как в нашем, только порядка гораздо больше. Можно было ходить по комнатам и не смотреть, что там валяется под ногами, – сильно, надо сказать, упрощает дело. А еще у них оказалось светлее и как-то современнее, хотя строились наши дома, полагаю, в одно и то же время. В нашем доме и мебель, и обои старые и темные – мы будто живем в старинной библиотеке. Даже книги – по еврейскому закону и философии – все в старых красных и коричневых переплетах. А в доме у Диаз-О’Лири все было в светлых пастельных тонах: стены, занавески, мебель. Никаких книжных полок в общих комнатах. На их месте большие деревянные таблички с надписями вроде: «В ЭТОМ ДОМЕ ЦАРЯТ СМЕХ И ЛЮБОВЬ» или «ГДЕ СЕРДЦЕ, ТАМ И ДОМ».

Но главное отличие между нашими домами состояло в том, что здесь жила Анна-Мари. Именно об этом я все время и думал: вот коврик, на котором Анна-Мари оставляет обувь, предварительно ее сняв. Вот стул, на котором иногда сидит Анна-Мари. Вот еще один стул, где она тоже сидит, но в другое время. Вот холодильник, из которого Анна-Мари достает скоропортящиеся продукты.

Смотреть в интернете, как она танцует, было все равно что разглядывать через окно ее мир. И вот я влез в это самое окно и оказался в ее мире, с ней рядом. Я чувствовал себя исследователем Арктики, устремившимся к новым пределам. Беда в том, что исследователям Арктики часто приходилось голодать и есть собственные сапоги.

На Анне-Мари были спортивные брюки и худи. Волосы она стянула резинкой. Выглядела она более по-домашнему, чем когда мы встречались на улице. В смысле, она, конечно, и была дома, но выглядела раскованнее.

Из-за угла вышла ее мама. Я ожидал, что появление ее мамы будет сопровождаться зловещей музыкой, как оно бывает в кино. Но музыка не зазвучала, да и вид у мамы был не зловещий. Одета она была примерно так же, как дочь, только брюки не такого яркого цвета. Волосы собраны в аккуратный пучок, на носу большие очки, скрывающие едва ли не все лицо.

На самом деле внешне они были не очень похожи. Но потом мэр улыбнулась, и я сразу заметил сходство. Она поздоровалась, сделав сразу несколько ошибок в моем имени.

– Яй-ху-ди, – произнесла она с ухмылкой, объединив мое полное имя с уменьшительным.

Общаясь с неевреями, я обычно представляюсь Иудой. Но миссис Диаз-О’Лири не дала мне такой возможности, потому что заговорила первой.

Поздоровавшись, она улыбнулась и протянула мне руку. Я не взял. Улыбка угасла.

– Ма, – сказала Анна-Мари, – он не пожимает рук.

– Ой, да я…

– И называй его просто Худи, – добавила Анна-Мари. – Как вот одежду. Повторяй за мной. Готова? Ху…

– Не смей со мной так разговаривать, – оборвала ее мама.