Исаак Блум – Невероятное преступление Худи Розена (страница 13)
Мне сейчас очень нужен был Мойше-Цви. Нужно было, чтобы он перестал вести себя как обычно и поговорил со мною всерьез.
– Нет. Я говорю, как думаю. И ты давай честно. У тебя оно как? Ты задаешься вопросами? Пытаешься понять, зачем оно все нужно?
Он затих ненадолго. Не знай я его так хорошо, подумал бы, что он прислушивается к своим чувствам. Вода из крана то текла, то переставала.
– Ну, – начал он. – Я бы прежде всего обратился к Маймониду[47], потому что его тринадцать принципов веры говорят нам, что тот, кто не верует, кто не следует заповедям, рано или поздно окажется среди еретиков и апикойресов и погибнет, а те, кто заповедям следует, обретут вечную жизнь. Но я бы еще вспомнил про Ибн-Эзру, который возражал Маймониду и относился к еретикам гораздо мягче, хотя, насколько я помню, его комментарии относятся к тем, кто сомневается в происхождении от Моисея…
– Я не у ребе Гутмана спрашиваю. Я спрашиваю у моего друга Мойше-Цви, не устает ли он лично от всего этого. Давай, колись.
– Худи, мы уж кто есть, те есть. Это типа как Менахем Мейри[48], который в двенадцатом веке…
– Нет, Мойше-Цви, не то.
– Ну ладно, ладно. Ну, типа, христиане должны быть христианами. Индуисты – индуистами. Всем нам нужно жить определенным образом. Быть кем-то или чем-то. Интересно ли мне, являюсь ли я тем, кем должен являться, и каково было бы быть кем-то другим? Понятное дело, интересно. И – да, порой мне кажется, что это тяжело. Оно и есть тяжело. Бог требует от нас тяжелого труда. Но ты подумай, как было бы иначе. Ты что, не благодарен за то, что ты еврей? Я благодарен. Это привносит дополнительный смысл в мое существование. Господь даровал Тору мне, моему народу. Это особая привилегия. Да ладно, вспомни, что ты чувствуешь на Симхес-Тору[49], когда танцуешь с Господней Торой в руках, когда вместе со своим народом, со всеми евреями, радуешься тому, что в руках у тебя – слово, дарованное Господом Моисею на Синае! Да за такие ощущения я готов нести любое бремя!
– Этого можно прямо сейчас в раввины, – заметил Хаим, глядя на свои обездвиженные руки и, возможно, воображая, что держит в них Тору. – Отличная проповедь, ребе.
– А кроме того, – продолжал Мойше-Цви, – вечером начинается Суббота. Ты подумай про шабес, Худи, про вкусную еду и вообще… про еду. И про все остальные замечательные вещи, ну, например… про еду.
Симхес-Тору я люблю. Классный праздник. Из первой десятки. Но, танцуя с Торой, я никогда не думаю про Бога, Моисея или Синай. Я думаю о том, как бы ее не уронить. И вообще, радость мне доставляет совсем не Тора. Радость мне доставляет праздничное настроение окружающих, светлые лица родителей и друзей. Не думаю я про Бога и Моисея. Я думаю про тех евреев, которых знаю лично. Может, я все делаю неправильно. И с Субботой то же самое. Шабес я люблю, потому что все мое семейство волей-неволей собирается вместе.
– Худи? – окликнул меня Мойше-Цви. – Ты куда улетел?
– Да так, – ответил я.
В дверь всунулась голова ребе Морица.
– Пошли, – приказал он. – Возвращаемся в класс.
– Отличная мысль, ребе, – ответил Мойше-Цви. – Мы тут увлеклись разговорами про яйцо. Про него столько всего можно сказать! Просто изумительно. Не буду говорить про рабойсай[50] Розена и Абрамовича, но лично я глубоко изумлен.
Мориц оправил пиджак. Похоже, он не понял, то ли Мойше-Цви его дурит, то ли говорит серьезно. На самом деле оба ответа были бы правильными, но Мориц считал, что должен выбрать один из них.
Глава 6,
в которой я предаюсь запретным мыслям о жареной курочке
В пятницу у нас уроки заканчиваются рано, потому что шабес.
Я вернулся домой – мама с Зиппи готовили дом к Субботе: мыли, тушили-жарили, накрывали стол в столовой. Они уже обе приоделись. Темные кудри у Зиппи так и блестели после душа. Мама вместо обычного платка надела шейтл[51]. В нем она выглядит совсем иначе, куда элегантнее. Волосы у нее на парике прямые, каштановые – она кажется старше и внушительнее и похожа на отца-основателя. Не уверен, что она это специально. Мамы, как правило, не стремятся закосить под Томаса Джефферсона, но моей маме это странным образом к лицу.
Видеть маму в кухне довольно странно. Собственно говоря, в последнее время ее и вообще видеть довольно странно. Когда мы с Зиппи достаточно подросли, чтобы присматривать за младшими, мама снова вышла на работу. И, судя по всему, решила наверстать упущенное время: по утрам она преподает в школе для девочек, где учатся Хана и Лия, днем работает еще в одной школе, а по вечерам учит других женщин, как надо учить. Все оставшееся время она проводит в уголке спальни, переоборудованном под кабинет. В общем, она теперь похожа на летучую мышь, которая вылезает из клетки только по пятницам, когда им с Зиппи нужно приготовить дом к Субботе. Но шабес на то и шабес, чтобы отложить работу и побыть всем вместе.
– Ты чего улыбаешься такой хулиганской улыбкой? – осведомилась у меня Зиппи.
– Кто это улыбается? Я не улыбаюсь. Ты сама улыбаешься, – возразил я. – Ого, ну и запах.
– Это из мультиварки, – пояснила мама. – Накрошенная курятина. Барбекю. Только даже не мечтай, что тебе прямо сейчас достанется.
Но я-то уже размечтался. День у меня такой выдался – мечтать обо всем, о чем мне мечтать не полагается.
С запахами, которые разносятся по дому в пятницу днем, поди поборись. В шабес готовить запрещается, все нужно сделать заранее. Или заранее поставить в мультиварку. Ее можно не выключать – главное, включить вовремя.
Я выдохнул – сам до того не понимал, что задерживаю дыхание. Закрыл глаза, прислонился к дверному косяку и стал впитывать все эти ароматы.
– Можешь в знак благодарности сходить проверить, что весь свет выключен, – предложила мне Зиппи. – Только в столовой пусть горит. Мам, а как с вентилятором – оставим?
– Сама решай. Скоро тебе придется об этом думать и за себя, и за Йоэля.
– Вентилятор на потолке не выключай, – распорядилась Зиппи. – Я спросила у ребе Гугла, он говорит, в выходные будет жарко.
Так тщательно готовиться к шабесу мы начали недавно. Пока Ривка была совсем маленькой, можно было поднести ее к выключателю и зажечь свет. Нужно было только дождаться, пока ей станет любопытно и она им щелкнет.
Тут штука вот в чем: если она не понимает, что делает, то и не нарушает законов Субботы. По идее, можно было даже и телевизор смотреть – главное, чтобы нас устраивал канал, в который Ривка случайно попала пальцем на пульте. Но теперь Ривка уже знает, что такое выключатель, а по пульту она и вовсе профи. Так что, пока не родится следующий ребенок, нужно готовиться тщательнее, потому что включил свет – и уже не выключишь. Если кто-то сдуру оставил рекламный канал на полную громкость, нам будут орать в уши до тех самых пор, пока три звезды не засияют на небе Субботы.
За двадцать минут до захода солнца мы собрались в столовой. Все при параде. На мне лучший костюм и борсалино. Оделся я в точности так же, как папа. В настоящий пиджак и жилет, и мне даже не было слишком тяжело. Стоял я прямо.
Мы постояли минутку, пока Зиппи поправила Ривке юбочку, потом поприветствовали Субботу, мама зажгла свечи[52]. По комнате разлилось приятное тепло.
Уютное тепло улетучилось, когда мы вышли на улицу. Вышли только я, папа и Зиппи – и меня это настораживало.
В Кольвине у нас был эрув: бечевка, которую натягивали по периметру города. Внутри эрува можно было катать детские коляски и носить детей, хотя в принципе это в шабес запрещено.
В Трегароне эрува у нас не было – по крайней мере пока. Мэр и городской совет не разрешили. До синагоги далековато, Ривке самой не дойти, поэтому младших мы оставили дома с мамой и зашагали вот так, некомплектом.
Это было не то – я скучал по нашим былым пятничным прогулкам в шул[53]. По дороге нам встречались другие семьи, тоже направлявшиеся на службу, я присоединялся к компании друзей, сестры устраивали настоящие флешмобы, бегая кругами по улице, – вокруг будто плескались волны из юбочек.
Семьи здоровались через улицу, а иногда шли прямо по мостовой, ведь никто в это время никуда не ездил. Получался такой маленький праздник. После тяжелой рабочей недели все отмечали день отдыха.
В Трегароне было не так. Причем чем дальше, тем хуже становилось.
Шли мы в молчании. Каблуки Зиппи постукивали по тротуару. Ближе к городу начали попадаться другие семьи из нашей общины. Мы их не окликали. Никто не хотел привлекать к себе внимание.
Мы нагнали Гутманов и просто пошли в ряд. Не поздоровались, даже вполголоса.
Я, в общем-то, понимал, почему в этом городе нас считают захватчиками. Мы действительно во многом напоминали армию. Все в одинаковой форме и движемся в сторону города.
– Мы тут торчим, как мозоли на пальцах, – прошептал я Мойше-Цви.
– А мозоли на пальцах разве торчат? – удивился он. – Было такое, чтобы ты смотрел на мозоли на пальцах и думал: «Ничего себе, ну они и торчат!»?
Неевреев на улицах тоже было предостаточно. Они как раз вернулись из летних отпусков – гуляли, ездили на велосипедах и на машинах. Я вообще-то никогда не поднимал глаз на гоев по дороге в шул, даже в Трегароне. А тут посмотрел вокруг. Проезжая мимо, они бросали на нас подозрительные взгляды – искоса, будто бы незаметно. Но такое не пропустишь. Я отчетливо ощущал каждый их взгляд.