Ирвин Уэлш – Клей (страница 84)

– И многие из них нехуево зарабатывают… та вот в «Скотиш-офис»[57] работала…

Терри с горечью закачал головой, вспоминая, как недавно пригласил выпить девчонку, с которой познакомился в «Арфе». «Баккарди» хлестала как корова, пропила пол его пособия, после чего исчезла, клюнув его на прощание в щечку. Поэтому, даже несмотря на раздражение, вызванное нарочитыми проявлениями нежности к Катрин, пришлось признать, что Джонни дело говорит.

– А что такое курноги? – спросила Катрин.

– Ну овцы… телки… чиксы, понимаешь? – объяснил Терри.

– Боже мой. Неужели у вас нет никаких правил приличия?

Джус Терри и Джонни Насморк переглянулись и медленно в унисон замотали головами.

– Не-а, – синхронно сказали они.

Набухаться, обдолбаться, отдаться

Перед скрипящей от гнева зубами Лизой стояла Шарлин. Не успела подруга открыть рот, как Лиза заявила:

– А, это ты. Отлично. Идем тусоваться. Цель: набухаться, обдолбаться, отдаться.

– А можно я зайду сначала на минутку, – смиренно спросила Шарлин, просвечивая Лизу насквозь слегка потусторонним взглядом.

Лиза взглянула на сумки, стоящие в ногах, и Ричард, фильм, вибратор стерлись из ее сознания, как будто ничего и не произошло.

– Да… заходи, – сказала Лиза, увлекла подругу и приостановилась, чтоб взять у нее сумки.

Они прошли в гостиную и бросили поклажу на пол.

– Садись, – суетилась Лиза, – что случилось? Дома никого не было?

Шарлин бросила на Лизу дикий, незнакомый доселе взгляд и заклокотала ведьминским смешком, и едва заметный спазм пробежал молнией по ее скуле.

– О да, дома был кто. До хуя кого было.

Лиза почувствовала, как напряглись мышцы ее лица. Малышка Шарлин редко ругалась, думала она, и, в сущности, была скорее пуританского склада.

– И кто же там…

– Прошу тебя, дай мне выговориться, – сказала Шарлин, – мне есть о чем рассказать…

Лиза быстро поставила чайник и приготовила чай. Она села на стул напротив кушетки, на которой примостилась Шарлин, и ее подруга выплеснула все: кто и как приветствовал ее по возвращении с Ибицы. Пока она говорила, Лиза ловила отраженный свет от шелковистых стен, на фоне которых подруга смотрелась такой малюткой.

Только держись, девка, не рассказывай мне этого…

А Шарлин все говорила.

На стене виднелись отголоски старого, потемневшего узора, диссонирующего с новым порядком. Это были обои. Ужасные старые обои, похоже, проступали сквозь краску. Три слоя отличной виниловой краски, между прочим. А этот кал все равно проступает, гнусный узорчик угадывается.

Пожалуйста, давай не будем…

Потом, когда казалось, что подруга уже выговорилась, Шарлин вдруг возобновила рассказ, переключившись на лишенный интонаций ледяной монолог. И несмотря на весь ужас и отвращение, который он навевал, Лиза не могла собраться и прервать ее.

– Его пальцы – толстые, в никотиновых пятнах, грязь под ногтями – тыркались в мою еще почти безволосую промежность. Он дышал на меня виски, пыхтел в ухо. Я вся как каменная, с перепугу стараюсь не шуметь, чтоб ее не разбудить. Смех. Она б что угодно сделала, лишь бы не просыпаться. А я стараюсь не шуметь. Я. Гадина, грязная больная тварь. Если б я была не я и он был бы кто-нибудь другой, я бы, может, даже его пожалела. Если б он совал свой палец в другую пихву.

Надо было ободрать стены на фиг. Сколько слоев ни наложи, дерьмо все равно проступает.

Лиза начала было говорить, но Шарлин подняла руку. Лиза замерла как скованная. Выслушивать все это было так тяжело, что можно только представить, каких трудов стоило ее подруге начать говорить, но теперь, бедная девочка, ей уже не остановиться, даже если захочет.

– Я должна была бы стать фригидной девственницей или нимфоманкой, у меня должна была быть, как это называется, сексуальная дисфункция. Ни фига. В этом и будет мое отмщение, мои метафорические два пальца против его одного, но реального: я нормальна… – Шарлин уставилась в пустоту. Когда она заговорила снова, голос ее стал на октаву выше, как будто она обращалась к нему: – И я рада, что ненавижу и презираю тебя, потому что я умею принимать и дарить любовь, ты убожество, потому что я никогда не была ни странной, ни подавленной, ни шизанутой и никогда такой не буду… – Она повернулась к Лизе и встряхнулась всем телом, как будто переместилась обратно в это пространство.

– Прости, Лиз, спасибо.

Лиза переползла на кушетку и обняла свою подругу так, как только могла. Шарлин недолго принимала утешения, потом отстранилась немного и посмотрела на Лизу со спокойной улыбкой.

– А что ты там так бодро говорила про набухаться, обдолбаться, отдаться?

Лиза отпрянула.

– Разве можно… – Она запнулась, не веря ушам. – То есть я хотела сказать, что сейчас, наверное, не самый для тебя подходящий момент… Мы ведь занимались этим последние две недели, а он как сидел, так и сидит.

– Я думала, что он ушел навсегда, потому и поехала с вами. Зачем она его пустила? Я сама во всем виновата, не надо было уезжать, – поежилась Шарлин, обхватив кружку с чаем унизанными золотыми кольцами пальчиками. – Все равно пойдем, только вот что, Лиза, можно будет у тебя притулиться на время?

Лиза сжала Шарлин в объятиях:

– Оставайся, живи сколько хочешь.

Шарлин выдавила улыбочку.

– Спасибо… А я не рассказывала тебе о своем кролике?

В квартире было тепло, в руках у нее была кружка горячего чаю, и все равно она подрагивала.

– Нет, – сказала Лиза, обхватила себя руками и снова посмотрела на стены. Да, обязательно еще раз надо покрасить.

Долгожданная альтернатива разврату и насилию

Фестивальный клуб для Франклина – просто ад. Однако организаторы концерта настояли, чтоб они с Катрин зашли туда хоть ненадолго. К Франклину подскочил ярко одетый мужчина в синем вельветовом пиджаке и желтых хлопчатобумажных штанах и вяло пожал ему руку.

– Мистер Дилэни, Ангус Симпсон из оргкомитета Фестиваля. Очень рад вас видеть, – сказал он голосом, какой ставят в английских частных школах.

– Знакомьтесь, Мораг Бэннон-Стюарт представляет горсовет в нашем комитете. А… где мисс Джойнер?

Франклин Дилэни скривил лицо в слащавой улыбочке.

– Она покашливает, у нее слегка першит в горле, поэтому мы решили, что лучше, чтоб она осталась дома и легла пораньше спать.

– Ах… как жаль, здесь люди из газет и с местного радио. А вот только что Колину Мелвилу позвонили на мобильный телефон и сообщили, что сегодня вечером ее видели в Лейте…

Лейт. В какой это жопе, чуть не спросил Франклин. Но вместо этого спокойно произнес:

– Чуть раньше она выбегала ненадолго, но сейчас она уже под одеялом в своей кровати.

Сделав шаг вперед, Мораг Бэннон-Стюарт вторглась в его личное пространство и обдала его парами виски.

– Очень надеюсь, что с ней все в порядке. Замечательно, что есть еще поп-артисты, пригодные для семейного прослушивания. Такой замечательный был фестиваль, а теперь – пиршество разврата и насилия…

Пока она бурчала, Франклин изучал лопнувшие капилляры на лице, похожем на маску из папье-маше.

Франклин поднапрягся, выпил залпом двойной скотч и подал знак принести еще. Ебаная Катрин. Теперь ему села на уши полупьяная перечница из горсовета. Тот парень с радио сказал, что ее видели в Лейте. В любом случае, это не дальше чем можно уехать на такси. Как только появилась возможность, Франклин извинился и под предлогом того, что идет в туалет, выскользнул в ночную прохладу.

Дайте мне лекарство

В индийской забегаловке с Катрин Джойнер стали происходить странные вещи. Американская певица испытала настоящий, глубочайший, жесточайший голод. От пива и косяка, который Рэб предложил раскурить за углом, ее конкретно пробило на хавчик, пряные запахи пьянили, пробуждая аппетит. Как ни старалась Катрин, крепкий комок голода мигом встал у нее в горле и чуть не задушил ее. Рассыпчатый манящий бахис, пахучий пикантный соус, покрывающий нежные кусочки маринованной говядины, курицы, ягнятины, шипящие на сковородах разноцветные овощи – все это, даже находясь в двух столах от нее, заставляло пульсировать вкусовые сосочки.

Катрин ничего не могла с собой поделать. Она заказала себе наравне с другими, а когда принесли блюда, набросилась на еду с яростью, при виде которой в более щепетильной компании поднялась бы не одна бровь, но для Рэба, Терри и Джонни это было в порядке вещей.

Катрин хотела заполнить образовавшиеся в ней пустоты, но не лекарствами, а карри, пивом и лепешками наан.

Терри и Рэб возобновили свой спор.

– Городская легенда, – объявил Рэб.

– А вот если я тебе сейчас по зубам двину, это тоже будет городская легенда?

– Нет… – осторожно ответил Рэб.

– Тогда захлопни ебальник, городская легенда, на хуй. – Терри вперился в Рэба, тот отвел глаза и уставился в тарелку.

Рэб разозлился. На Терри, конечно, но и на себя тоже. Терминологию эту он усвоил из курса «Масс-медиа и информационные технологии», на который записался в местном колледже, где учился на вечернем, и все чаще пользовался ею в повседневной речи. Он знал, что это раздражало и отвращало его друзей. Не нравился им этот выпендреж, ведь те же понятия он мог адекватно выразить привычным для всех языком. Да ну, в пизду, подумал он, мне что, запрещено пользоваться новыми словами? Это казалось ему пораженчеством, подавлением культурного роста. Но сейчас был совсем другой случай, так как злился он прежде всего потому, что ему выпало быть братом Билли (Бизнеса) Биррелла. Подобное родство накладывало определенное бремя; ожидалось, в частности, что перед таким мудаком, как Джус Терри, брат Билли Биррелла пасовать не должен.