Ирвин Уэлш – Клей (страница 71)

Чего это ей моча в голову ударила, размышлял он. Последнее время она вообще чудила, но ведь она, заметьте, как раз достигла возраста между пятьюдесятью и шестьюдесятью, который, как полагал Терри, для женщины весьма опасен.

Клуб «Фриндж»

Рэб Биррелл вылез из такси и, почти не разгибаясь, пересек короткое расстояние между поребриком и входом в клуб «Фриндж». Он чувствовал себя алкоголиком, тайком пробирающимся в винник. Если б мимо проходил кто-нибудь из его знакомых… едва ли это возможно. Впрочем, такие пошли времена, что своего пацана где угодно можно встретить. Рейверы и фанаты в первобытном виде поизвелись. Им на смену пришел более информированный класс обычных тусовщиков, способных самым непостижимым образом оказаться в месте, где вы меньше всего ожидали их встретить. Бирреллу представилась причудливая картина: «Фриндж» полон колбасеров – тайных поклонников искусства. Сам Рэб в искусстве мало чего понимал, зато ему сильно нравилась атмосфера Фестиваля, бодрая суета, в которую погрузился город.

Его друг Энди, с которым они снимали квартиру, проследовал за ним. Рэб засветил две клубные карты, которые ему организовал его брат Билли. Он же достал ему два билета на закрытую премьеру фильма, который им обоим понравился. Рэб Биррелл оглядел компанию присутствующих здесь лондонских деятелей искусств и медиа. На три фестивальные недели эти упыри сподобились даже открыть отделения собственных клубов, чтобы не дай бог не выйти за пределы круга тех мудил, с которыми они непрерывно надрачивают друг другу все остальное время. Биррелла бесило, что именно этот класс людей, по сути, решал, что тебе читать, смотреть и слушать. Он метал критические оценивающие взоры. Большой специалист по классовой борьбе, всякий раз, когда какой-нибудь взгляд, жест, реплика или акцент совпадали с его ожиданиями, он с удовлетворением извращенца смаковал подтверждение невеселых прогнозов.

Энди прочитал презрение на его лице и, передразнивая его выражение, сказал:

– Угомонитесь, мистер Биррелл.

– Тебе-то что, ты в Эдинбургской академии учился, – подколол Рэб, заценивая парочку симпатичных женщин у барной стойки.

– Вот именно. Мне от этого не легче. Я ходил в школу с такими вот упырями, – ответил Энди.

– Значит, тебе будет легче найти с ними общий язык, так что заказывай выпивку, иди к тем пташкам и начинай съем.

Энди возвел глаза к небу, изображая покорность, и Рэб уже собрался двигаться, как почувствовал руку на своем плече.

– А мне говорили, что гопников сюда не пускают, – ухмыльнулся ему огромный детина.

Рэб сам был метр восемьдесят, но рядом с этим гигантом почувствовал себя лилипутом. Притом – ни грамма жира, сплошные мускулы.

– Хуя себе, Лексо, как дела, чувак? – улыбнулся Рэб.

– Неплохо. Пойдем выпьем по бокалу шампанского, – сказал Лексо, указывая на угол, где Рэб отсканировал мужчинку пидорского вида и двух женщин, одной в районе двадцати, другой – лет тридцать.

– Это придурки из телекомпании. Они снимают документальный фильм о фанатах. Вот, вписали меня консультантом.

Рэб с одобрением отметил желтую яхтенную куртку «Пол-энд-Шарк», в которой щеголял Лексо. Одна из тех двусторонних моделей, что вошли в обращение как средство для запутывания следов еще в стародавние времена. Он вспомнил представление, которое устраивал мэтр Конрад Дональдсон: «Вы утверждаете, что обвиняемый был в красной куртке, потом в черной. Тем временем на другом была черная куртка, которая каким-то чудом обернулась синей. Вы признали, что употребляли алкоголь. Принимали ли вы другие психотропные средства в тот вечер?»

Обвинение выразило протест, и вопрос был снят, однако пятно уже было не смыть. Лексо и Гоусти всегда требовали от пацанов качественного прикида. Однажды они отослали двух известных бойцов домой из-за того только, что на них были джинсы и куртки от Томми Хилфигера («гопника Хилфигера»). «Лучше удавиться, чем так наряжаться, – припечатал Гоусти, – нужно держать марку. Вы ж не из деревни, в конце концов».

С тех пор как его друг Гоусти пал от рук копов, Лексо стал более-менее законопослушным.

– Пойдешь завтра на Истер-роуд? – спросил Рэб.

– Нет, я там уже сто лет не был, – закачал головой Лексо.

Биррелл кивнул задумчиво. Такие времена настали, что старичков действительно легче встретить в клубе «Фриндж», чем на Истер-роуд.

Рэб и Энди выпили из высоких узких бокалов, после чего откланялись. У Лексо были свои дела: представляя их, он сделал свое шоу и уже потихоньку стал вытеснять из компании. Рэб долгое время прожил в одной комнате со своим старшим братом Билли и лучше других понимал, как долго можно удерживать внимание крутого пацана. Что бы они ни брали, что бы ни давали, делают они это в соответствии с собственными правилами. Попытки заставить обратить на себя внимание назойливыми разговорами их только раздражают. Кроме того, Рэбу Бирреллу довольно противно было наблюдать, как эти телевизионщики ловили каждое слово Лексо, как загорались их глаза, когда тот рассказывал истории своей жизни, специально отобранные и искусно составленные, чтобы изобразить его самого великим вождем, одерживающим великолепные кулачные победы над всеми и каждым. Когда Рэб и Энди уже уходили, Лексо сказал:

– Скажи своему брату, что я о нем спрашивал.

Рэб представлял себе комментарии, которые Лексо выдаст любопытным медиатипам, что-нибудь вроде: н-да, этот Рэб Биррелл, нормальный такой чувачок. Пару сезонов подтусовывал с фанатами, но топ-боем никогда не был. Смышленый, учится теперь в колледже, так говорят. Вот брат его, Билли, совсем другая история. Был в свое время хорошим боксером…

С Билли всегда была другая история. Рэб подумал о конверте, который тот дал ему несколько дней назад, дома у родителей. Там было две клубные карты «Фриндж», два билета в кино и пять сотен фунтов. Он посмотрел вниз и почувствовал, как пачка оттопыривает карман его «левисов».

– Мне это не нужно, – ответил он, даже не попытавшись вернуть конверт.

Билли отмахнулся и поднял руки.

– Бери. Гульнешь на Фестивале. Студентам не до жиру, – добавил он.

Сандра кивнула в знак согласия. Вулли зависал в компьютере, ползал по Интернету. Большую часть времени он проводил, разглядывая различные сайты на компьютере, который им купил Билли. С тех пор как его отправили на пенсию, Интернет и стряпня стали его равновеликими навязчивыми идеями.

– Да ладно, Рэб, для меня это ничто. Я не стал бы делать таких подарков, если б не мог себе этого позволить, – упрашивал Билли.

И он вовсе не рисовался, ну, может, совсем чуть-чуть, но, в сущности, он просто был самим собой. Он помогал близким ему людям просто потому, что мог, вот и все. Но, заметив на лице матери пресыщенно-снисходительное выражение, он подумал, почему нельзя было сделать это не при всех, наедине. Засовывая конверт в карман, он выдавил увечное «спсибо» и подумал, как это странно, когда твой собственный брат является одновременно и твоим героем, и смертельным обидчиком.

Билли в таком месте был бы абсолютно расслаблен, в своей стихии, как вот сейчас Лексо. А вот Рэб поднапрягся. Неплохо было бы отправиться сейчас в «Стюарт» или «Резерфорд», подумал он. Там должно быть полно фестивального сброда: сидят глушат, типа, трущобы изучают.

Где-то в районе Голубых гор, Новый Южный Уэльс, Австралия

Вторник, 19.38

Хочу, чтоб все это уже закончилось. Фигачишь до упора, потому что хочется почувствовать или увидеть что-нибудь новенькое, но длится это недолго. Я больше не могу так, не могу столько, потому что дошел до момента, когда это уже ничему меня не может научить. Это уже просто борьба какая-то. Чему, бля, я могу научиться, не спав несколько дней подряд? Это как в детстве, когда мы кружились и кружились на одном месте до потери сознания, а потом лежали на траве перед домом, голова кружилась, подташнивало, а отдышавшись, начинали снова. Взрослые, вышедшие посидеть на солнышке, говорили, чтоб мы прекратили. Они знали, что мы просто охуеваем и что никакого просветления сознания за этим не последует. Было время, когда я считал, что они просто не хотели, чтоб мы получили доступ в некий тайный мир, но теперь я понимаю, что им просто в лом было прибирать за нами, блюющими замарашками.

И вот я занимаюсь тем же, вру сам себе во имя забвения. Я, скорее, хочу видеть не больше, а меньше, поэтому я так и обфигачился. Подытожим: я охуеваю без видимых на то причин.

шшшшуууууумммм

Впирает жестко, все таблы и марки, что я запитал. Все порошки, что я пустил по носопырке.

жжжжуууууухххх

Я кричу, чтоб услышать, как мой голос отзовется эхом в Голубых горах, но я даже не вижу других объебосов, хоть и нахожусь прямо среди них. Не вижу я и густой пышной листвы, что окружает поляну, где мы устроили танцы. Нет, я кричу, но даже собственного голоса не слышу, и никто не слышит сквозь беспрестанную пульсацию баса, и я чувствую, как содержимое кишок покидает меня и мягкая земля несется и плашмя бьет по лицу.

Эдинбург, Шотландия

Среда, 11.14

Письмо матери, Алек Почта

У Терри возникли проблемы. Серьезные проблемы. Всю жизнь о нем заботились женщины. И вот его мать ушла. Ушла, как прежде ушла жена. С бывшей она сохранила хорошие отношения ради внука Джейсона, во всяком случае так говорила старая перечница. Возможно, она обговорила свой план с Люси и они вступили в тайный сговор против него под покровительством этого здорового дебила, с которым снюхалась Люси. Впрочем, если быть до конца честным, он никогда эти отношения всерьез не воспринимал. Для него это был не более чем перепихон с симпотной телочкой, которая умела принарядиться на выход. Все это длилось год, что примерно на год дольше, чем должно бы, если б на свет не явился ребенок. С Вивиан все было иначе. Маленькое сокровище, а он так паршиво с ней обращался. Она была его единственной постоянной девушкой. Три года. Любил ее, но обращался паршиво, а она всегда прощала. Любил и уважал настолько, чтобы понимать, что он подпорченный фрукт и только переводит ее время, и он оставил ее, чтоб она пошла своей дорогой. После той ночи на мосту он сошел с рельсов. Да ни хуя он на рельсах-то и не стоял, о чем он говорит?