Ирвин Уэлш – Клей (страница 63)
– А где остальные девушки?
Голли схватился за сережку.
– Хороший вопрос, приятель. С тех пор как мы сюда приехали, с девушками нам не слишком везет – не дает никто.
Билли вмешался, чтобы заглушить наш хохот.
– Они едут за нами.
Нас провели в холл, где с потолка свисали громадные люстры, а за столами благопристойно заседало множество делегатов. Они ели и пили, а официанты и официантки им прислуживали. Хорст выдал нам пригласительные, Голли схватил бумажку и говорит:
– Это я, Кристиан Нокс, молодой изобретатель из колледжа Стюартс-Мельвиль.
– А кто Роберт Джонс, скрипач… из ФОК… фестивального общества Крэгмиллара… – спросил Хорст.
Это по мне.
– Это я, приятель. Только не ФОК, а ОФК.
Хорст посмотрел на меня в замешательстве и протянул бэдж. Я прикрепил его на ворот замшевой куртки.
Мы сели за стол, полный жратвы. Вина залейся, а Голли даже немного напрягся, когда официантка спросила, есть ли ему восемнадцать и можно ли ему пить.
– Да у меня дочь твоего возраста, – выдал он.
Мы тихонько загудели: «Ууууу!» – и Голли еще больше занервничал. Хавка просто превосходная. Для начала нам подали салат из морепродуктов, потом жареного цыпленка с картошкой и овощами.
Через какое-то время я отметил некоторое волнение, послышались возбужденные голоса, я обернулся и увидел двух старых перечников, чьи лица мне были смутно знакомы. Одна так просто баба-яга, голос резкий, глазки-буравчики постоянно сканируют окружающий мир в поисках, чего бы осудить. Другой щеголеватый, подтянутый, разряженный упырь с сытым лицом, которое светится примерно таким выражением: «У меня всё заебись, и пусть все об этом знают». С ними куча молодых гондонов: парни и девушки все чистенькие, причесанные, с ясными глазами, не привыкшими видеть будничную суровость жизни. Они смотрятся как лохи, которые у нас на районе доходили до того, что бегали в магазин для всяких старых упырей. Как Биррелл, боксер-тимуровец, понимаешь!
– Оп-па… – Терри опрокинул в себя бокал вина, вытащил бутылку из ведерка со льдом и засунул ее под куртку. – Праздник, похоже, закончился…
– Это старая карга из горсовета Эдинбурга, та, что разорялась в новостях на счет непристойностей, которые творятся на фестивале, – напомнил Биррелл. Я знал, что ее где-то видел. – Она завернула грант Комитета по физкультуре для нашего боксерского клуба.
Они смотрят на нас и рады видеть своих сограждан и земляков почти так же, как вы бы обрадовались засорившемуся сортиру, встав с чудовищного бодуна. Хорст подскочил с двумя мордатыми охранниками.
– Ваше присутствие нежелательно! Покиньте помещение! – заорал он.
– Здорова-корова, мы ж еще десерт не съели, – засмеялся Голли. – Нормальные землячки! – рявкнул он на весь зал и поднял большие пальцы.
Рожа у щеголеватого мигом перекосилась. Весь лоск пиаровский как корова языком слизала.
– Уходите, или мы сейчас же вызовем полицию! – раскомандовался Хорст.
Кому понравится, когда с вами разговаривают в таком тоне, грубить незнакомым людям вообще непростительно, особенно если и места, и жрачки на всех вроде хватит, но у упырей все козыри на руках.
– Вот вы как, ну, хуй ли тут, – говорю. – Пойдем, пацаны.
Мы встали, Голли набил напоследок рот, и пошли. Терри посмотрел на одного отдыхающего, который давился от тихого смеха, отчего глаза у него выпучивались.
– Давай так, – ухмыльнулся Терри, скривив губы и потряхивая бедрами, – я и ты, фриц поганый. На выход. Пшел!
Я схватил его за руку и потащил к двери, надрывая живот от его пантомимы:
– Пошли, Терри, харе охуевать!
Немцы смущенно так смотрят, не хотят, видно, здесь затевать, но меня волнует полиция. Мстительной старой козе из горсовета доставит особое удовольствие посмотреть, как копы вяжут гопников, но, с другой стороны, если происшествие попадет в газеты, будет плохая реклама для города, так что хоть с этой стороны мы децл прикрыты. Если только никто не взбрыкнет, конечно.
Мы выходим, Терри движется вызывающе медленно, пренебрегая опасностью немецкого нападения. У двери он обернулся и крикнул на весь зал:
– «Си-си-эс»!
На публику работает, орел. На футбик Терри и сам уже давно не ходит, не то чтоб с братвой. Что он там крикнул – никому не понятно, ну и выяснять никто не стал. Он еще раз обернулся и счастливый, что смельчаков не оказалось, скрылся за дверью.
Уже на выходе эта каракатица из горсовета, Мораг Бэннон-Стюарт, говорит:
– Вы позорите Эдинбург!
– Давай, сучка козырная, соси хуй, – проскрежетал Голли, к ее ужасу и возмущению, и мы выкатились на улицу, довольные и негодующие одновременно.
Мюнхенский пивной фестиваль
Здесь круто: ряды столов забиты бескомпромиссными бухариками, духовой оркестр режет умпа-умпа-бац. Чтоб в такой атмосфере и не набухаться, не знаю кем нужно быть. И это далеко не сугубо пацанская тема, здесь толпы телочек, и все они знают, зачем пришли. Вот она – жизнь: палатка «Хакер-Сайкор» на Октоберфесте, и вот-вот польются по накатанной мегалитры «штайнера» – заябись! К алкоголю я прежнего рвения уже не проявлял, но этот бухыч был просто лучший. Сначала мы сидели все вместе за большим деревянным столом, но вскоре стали расползаться. Думаю, Бирреллу хотелось повращаться больше других, потому что Голли проебал ему все мозги на тему воровства.
– Постой, Биррелл, – взмолился он, когда Билли поднялся, – не охуевай, а как же
Билли тоже может дать говна: он отличный парень, но местами дает такого – пуританского. В общем, он отошел и разговорился с какими-то англичанами. Терри высматривает телочек, несмотря на то что с ним Хедра. В этом весь Терри: я, конечно, его люблю, но он – пиздец какая сука. Я часто думаю, что, если б он не был моим другом и мы бы познакомились теперь, в следующий раз, если б такой случился, заметив его, я бы перешел на другую сторону улицы. Мне захотелось размять ноги, и я присоединился к Билли. Чуваки из Англии оказались нормальными пацанами. Вот уж мы потерли с ними пьяными языками, обменялись кучей историй про бухыч, про рейв, про махачи на футбе, про наркоту, про еблю, про всю хуйню, ради которой стоит жить на этом свете.
В какой-то момент происходит следующее: одна жирная корова, по-моему немка, забралась на стол, сняла майку и давай махать огромными сиськами. Мы давай ее подбадривать, и тут я понимаю, что уже конкретно на кочерге, набухался в ноль, оркестровые барабаны пульсируют в голове, а тарелки грохочут прямо под ухом. Я встал, чисто чтобы проверить, способен ли, и пошел гулять по палатке.
Голли покупает мне еще одну нехилую кружечку и начинает втулять, что мы – это
Как же нахуячился! Я пошел к бару и купил пива ей и ее друзьям и взял еще шнапса на запивку. Мы их заглатываем, и вот уже Сью танцует со мной прямо возле оркестра, но это больше похоже на полеты вслепую, и тут этот англичанин, манчестерец, притянул меня за шею и говорит:
– Слушай, приятель, ты откуда?
А я ему:
– Из Эдинбурга.
И тут он отвял, наверное потому, что через плечо я видел, как Билли просто взял и ебнул какого-то чувака, может, кого-нибудь из его друзей. И не то чтоб сильно, просто экономичный такой боксерский удар, и чувак тут же сел на жопу. Общее настроение как-то странно меняется, и даже сквозь несколько слоев заглушающей алкоизоляции это невозможно не почувствовать. Я отцепился от манчестерца, который, похоже, прихуел немного, запрыгнул на Сью, и мы пьяным галопом пускаемся вон из палатки и закатываемся за караван, из которого доносится звук генератора.
Она запустила руки мне в ширинку, а я пытаюсь расстегнуть ее джинсы, они пиздец какие узкие, но мне все-таки это удается. Под трусалями я нащупал ее щель и запустил туда палец. Там все мокрое, так что пройдет без помех, у меня тоже шняга горит, а я, когда бухой, в таких ситуациях немного нервничаю. Иногда шланг набухнет, но корень все равно книзу тянет. Сначала нам никак не пристроиться, в итоге я посадил ее прямо на генератор, который трясется – пиздец, снял одну штанину, а трусы у нее такие белые хлопковые, растянутые, что просунуть можно не снимая, и сперва немного туго, но потом все наладилось. Мы ебемся, но это не тот неторопливый, тягучий, как карамель «Кэдбери», секс, которого я хотел, а напряженный, дерганый, жуткий перепихон. Ей приходится упираться руками в трясущийся генератор и, отталкиваясь от него, тыркаться в меня. Я, в свою очередь, пихаюсь в нее и смотрю на капли пота на ее лице, и теперь, когда мы ебемся, мы куда как больше отстранены друг от друга, чем во время танца. За нами шатаются тени, и из общего гула выделяются возбужденные голоса англичан, немцев, Биррелла, хуй знает кого.