Ирвин Уэлш – Клей (страница 65)

На это Вольфганг рассмеялся, и я тоже расслабился.

– Да, до этого мне пришлось встать, чтоб впустить его в дом. Я показал ему кровать в твоей комнате, но ты спал. Я пошел к себе в кровать, ожидая, что он последует в сон… что он будет спать. Потом я услышал крики Марсии и увидел, что он стоит над нами. Я встал и отвел его обратно в кровать. Но он сказал, что хочет спуститься, выпить еще пива. Я дал ему несколько бутылок, но он не отпускал меня спать. Он желал говорить со мной всю ночь. Я его почти совсем не понимал. Он все время говорил о каком-то грузовике сока. Я не понимаю. Почему вы всегда так много говорите в Шотландии?

– Ну не все, – возразил я. – А как же Билли?

Марсия немного оттаяла и даже улыбнулась:

– Он очень милый.

– Может, он немец, – пошутил Вольфганг.

Я рассмеялся и притянул их к себе и обнял, чтобы вибрации наши совпали, особенно мои и Марсии. И Вольфганг говорит: «О… о… Карл, друг мой», – но Марсия все еще немного напряжена. Едва ли она съела таблетку. Таблы разрулил Рольф, и это охуенный стаф. Хороший экстазин всегда можно различить по тому, с какой скоростью пролетает ночь, но когда музыка прекратилась, вызвав шумный вздох неудовольствия, я подумал, что это просто смешно, уж не такие они офигенные. Несмотря на таблы, голова работает медленно (возможно, из-за бухла), и только через минуту до меня доходит, что мои слова оказались пророческими и сквозь толпу к вертушкам продираются погоны. Копы во всеоружии, чувствуют себя уверенно и хотят, чтобы мы исчезли. Терри что-то проорал ради того только, чтобы немцы изумленно на него обернулись.

– Скажи своему другу, – посоветовал Рольф, – что противодействие полиции в этой стране ни к чему хорошему не приводит.

Я хотел заметить ему, что в нашей стране та же фигня, что нас, впрочем, не останавливает, но тут я врубаюсь, что у пацанов все на мази и что на экстренный случай у них есть план «Б». Все, конечно, хотят продолжения банкета. Кроме того, у полицейских стволы, и уж не знаю, как там Терри или кто еще, но мое отношение к вопросу этот факт меняет кардинально. Губы мои каким-то таинственным образом стали как застежки-липучки, и я жду не дождусь, как бы слить отсюда куда подальше. Факт в том, что, где бы ты ни схлестнулся с копами, победитель, как правило, один.

Рольф и его друзья сказали нам, что у них было застолблено место для вечеринки, но они его потеряли. Пока мы все кумекаем, куда бы податься, звук и свет погрузили в два больших вэна и вечерина рассеялась так же быстро, как собралась. Немецкая эффективность. Тот же процесс в Ю-Кей занял бы не один месяц, все бы шатались вокруг да около в полном ахуе. В рядах начинается легкая паника, что на этом все и закончится, не-немцы особенно разоряются. Какой-то англичанин с высоким снобским голосом завопил:

– И куда же нам теперь идти?

Билли холодно так улыбнулся и говорит:

– На танцы. На танцы, еб твою, – и закивал головой, как заводная игрушка.

Услышав такой ответ, парень слегка занервничал и неуверенно протянул руку Бирреллу, который, даром что в таблах, пожал ее слишком, на мой взгляд, небрежно.

Терри слушал-слушал все эти разговоры и вдруг как выдаст Вольфгангу:

– А че, Вольфи, поехали тогда к тебе, старина.

Вольфгангу это не улыбается.

– Народу слишком много, а завтра много работы.

– Не упрямься, старина, – продолжил Терри, одной рукой обняв его, другой прихватив Марсию, которая напряглась нереально. – Мы ж кореша, вы приедете к нам в Шотландию. Друзья, – подмигнул он и объявил всем вокруг: – Я, как только их увидел, сразу подумал – друзья. Так и было: в голове у меня выскочило одно только слово – друзья.

Билли посмотрел на Терри и поднял бровь.

– Да тебя ж там не было, – говорит. – Его там даже не было, – объяснил он этому английскому снобу. Он теперь решил, что это нормальный парень, и положил руку на плечо своему новому лучшему другу. – Это Гай, – сказал он мне. – Такой вот гай, – засмеялся он, и парень тоже стал нервно подхихикивать.

Я подумал: интересно, сколько раз бедняга слышал эту шутку.

– Если б я там был, я бы вписался, Биррелл, – возразил Терри.

– Вписался бы разрулить барахлишко у него дома, – не унимался Билли. – Он же ему матрас обоссал. Беспредельщик ты, Лоусон.

Терри улыбнулся и съехал с темы. Ему все похуй. У него такое выражение, как у пса, который лижет себе яйца, и так ему вкусно, что и чесаться не надо.

– Иди ты на хуй, Биррелл. Давайте замутим вечерину…

Тут Вольфганг, похоже, стал догонять тему про матрас.

– Что это значит… что он говорит? – спросил он немного смущенно.

Терри снова приобнял его.

– Да я просто прикалываюсь, дружище. У тебя же до фига места, давай все туда двинем. Зададим жару, – заорал он, – будем излучать любовь! Поехали! Пусть парни тащат туда аппарат.

Я подумал о своих пластинках, о том, что можно будет замутить небольшой сет, показать немчуре нашего шотландского стайла. Шотландский стиль… смех, да и только, вот и Голли плетет что-то Эльзе и Гудрун. Вот снял и выкинул футболку. Вокруг все глаза, зубы, улыбки. А он все впаривает, и что волосы у них такие красивые, и что немецкие парни совсем не так романтичны, как шотландцы, а я все ухохатываюсь, хотя по части романтики с обтаблеченным Голли никто тягаться не может. Если только я.

– Там будет просто охуенно, Голли, – сказал я, прервав его словесный понос.

– Так хуй ли, – поддакнул Терри.

– А если полиция… – упирался Вольфганг.

– Да хуй-то с ними. Что они могут – только разгонят нас опять. Устроим дискач!

Последнее слово, как правило, остается за Терри. И вот мы затолкались в вэны да тачки, и караван двинулся к Вольфгангу, который конкретно подссывает. Марсия в тихой ярости накалилась практически добела. Рольф скрутил косяк, я пыхнул и передал дальше, пропуская Биррелла, который и так отмахнулся. Голли примостился между двумя девушками и положил голову одной из них на плечо.

Борьба за право тусоваться

Добравшись до Вольфганга, мы принялись выставлять аппарат. Вся туса ждала в саду. Из балкона получилась офигенная диджейская. У пацанов хватило кабеля, чтоб подсоединить колонки, а я выставил усилок и микшер. Чтобы все законектить, потребовалось минут двадцать, не больше.

За вертушками стартовал Лютер. Крутит неплохо. Я весь извелся, так хочется встать за пульт и показать фрицам, на что я способен.

Марсия все никак не успокоится, и лоусоновская болтовня только усугубляет ее печаль.

– Да ладно тебе, куколка, ну вечерина, ну и что, – мелет Терри, – видишь ли, мы должны бороться за право тусоваться. Дело в том, – втуляет он ей и нескольким смущенным немцам, что оказались рядом, – что мы – «хибби» с западного Эдинбурга. Долгие годы нам приходилось биться с «джамбо»… – он повернулся и посмотрел на меня, – ничего не хочу сказать против таких, как присутствующий здесь Карл, но нам было совсем не так просто, как чувакам из Лейта. Они толком и не знают, что это значит – быть настоящим «хибби».

Хрень эта никого не впечатлила, а Марсию и подавно. Она поднесла руки к ушам:

– Так громко!

Вольфганг потряхивает репой в такт, весь ушел в музон. Он знает, что такое техно.

– У наших шотландских друзей должна быть своя вечеринка, – сказал он, и мы с Терри прямо расплылись от удовольствия.

Голли замкнуло: он завился в такой бешеный чувственный экстазийный клубок с двумя телочками из бундеслиги, что не сразу и разглядишь в них Эльзу и Гудрун. Все трое попеременно сосутся друг с другом. Прервавшись на сек, он крикнул меня:

– Карл, подь сюда. Привстаньте. Эльза. Гудрун.

– Вот что я вам скажу, – начал я, – вы самые красивые пташки из всех, что я когда-либо видел.

– Тут ты не ошибся, – подтвердил Голли.

Эльза засмеялась, но заинтересованно так, и говорит:

– Я думаю, ты говоришь это всем девушкам, которых встречаешь, когда ешь экстази.

– Это точно, – говорю, – но при этом никогда не кривлю душой.

И это действительно так. Эльза и Гудрун. Вот что мне нравится больше всего в таких сценах. Можно восхищаться красотой одной женщины, но когда видишь целую толпу красавиц сразу, эффект от этого зрелища настолько сильный, что тебя просто уносит.

Он подвел меня к ним поближе:

– Ладно, давай попробуй.

Девушки расплылись в улыбках, так что я вписываюсь и сосусь сначала с одной, а потом и с другой. Потом Голли снова облизывает их обеих. Потом птички стали целоваться между собой, а Голли поднял бровь. Женщины такие красивые, а мужики – такие псы, что будь я телкой, был бы лесбой стопудово. Когда они оторвались друг от дружки, Эльза говорит:

– Теперь вы должны делать то же самое.

Мы с Голли переглянулись и давай ржать.

– Ни хуя, – говорю.

– Я его обниму, вот и все, – сказал Голли, – люблю я его, сучару, хоть он и «джамбо».

Я тоже люблю этого коротышку, так мило, что он вписал меня в свою темку. Вот это настоящий друг. Я сжал его в объятиях и сладко так прошептал на ухо: «Си-эс-эф».[45]

– Соберите банду для начала, – засмеялся он, отстранился и толкнул меня в грудь.

Я вернулся к вертушкам, проверить, что там с саундом. Хорошо, что я прикупил несколько пластов: одолжив парочку из коллекции Рольфа, я смогу выдать качественный сорокапятиминутный микс. Я приготовился сразиться с вертушками. Миксер вроде какой-то незнакомый, а может, это просто таблы, да и похуй, главное – начать, а там – видно будет.