Ирвин Уэлш – Длинные ножи (страница 2)

Мне это чувство знакомо.

Может ли этот лепет все же перерасти в нервный смешок? Эвансы, Элесдеры, Мердо, Роддисы. Все эти партнеры по карточному клубу...

Ну, это еще можно перенести.

Но тут что-то его заставляет замереть. Может, ее запах: он говорит, что это совсем не шутка.

– Стойте, – умоляет он, его голос ломается – может, он вспоминает, как был подростком. Может, он шел домой в своей форме и наткнулся на группу парней из соседней муниципальной школы – или, как их еще называли, "обычной школоты"? А они развлекались, хлопая его по толстым рукам, танцуя вокруг него с безумным весельем и зная, что у него останутся синяки? Думаю, так и было.

Но это в далеком прошлом. Он стал совсем другим человеком. Занятия в спортзале помогли избавиться от юношеской пухлости, а с лишним весом ушел и комплекс жертвы. Конечно, с возрастом и карьерным ростом пришла лень: путешествия бизнес-классом, роскошь и комфорт, нездоровый режим дня, и он вернулся к той непривлекательной версии себя, которую мы видим сейчас. Растущая полнота, о которой свидетельствует выпуклый белый живот, мясистые, начинающие провисать щеки, и сиськи, которые были бы под стать молодой мамочке. Но это уже не имело значения. Теперь он был победителем. Мог покупать красивых женщин.

Ну да, кое-кому он насолил... Думаю, он сейчас ломает голову на тем, кому именно. Головняк с этим кадром Грэмом, то темное желание, которое он должен был удовлетворить. Та история его чуть не похоронила.

Теперь она.

Теперь я.

Точно нет: столько времени прошло, она бы не появилась сейчас.

Может, это было связано с бизнесом.

И он действительно спросил со внезапным озарением:

– Это из-за контракта "Samuels"? Вам совсем не обязательно... НЕТ!

Он вскрикивает, почувствовав прикосновение ее рук, затянутых в латексные перчатки: чувствует липкую, тонкую, как паутина, резину, и кожа его члена втягивается под ее прикосновениями.

– НЕТ!

А я играю свою роль, просто положив ему руку на плечо. Он отдергивается – уверен, он никогда не ощущал более холодного прикосновения.

Судорога ужаса так сильно пронзает его тело, что я на мгновение беспокоюсь, что путы разорвутся – такая, кажется, сила вдруг проходит через него.

Но тут без вариантов: стяжки только глубже вонзаются в его запястья и лодыжки.

Я отнимаю руку, и теперь его тело обжигает только холодный воздух. Она оценивающе, даже деликатно касается его вялого члена и яиц, но это длится всего мгновение. Остается только пустота, от которой ему еще страшнее.

Но осталось недолго. Мы два раза не повторим одну и ту же ошибку. Я снова чуть касаюсь его плеча. Ни у кого нет более леденящего, нечеловеческого, неуловимого прикосновения, чем у меня. Его член буквально на глазах сжимается еще на пару сантиметров.

Ее прикосновение наверняка теплее, но ему от этого не легче, когда она начинает обматывать вокруг его гениталий кожаный ремешок, этот ужасающий жгут, который она затягивает деревянной ручкой.

– ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО!

Он чувствует, как петля затягивается все туже.

– Прошу, не надо... – просит он тихо, вздрагивая от резкой боли. И да, тут возникает и кратковременное чувство возбуждения; он знаком с такими сексуальными играми и сам причинял боль другим, хотя в этих случаях он всегда все контролировал. Но не в этот раз. Теперь он чувствует, как ему не хватает воздуха, пот и слезы катятся по его щекам, капая на грудь из-под капюшона, а пенис разбухает от наполняющей его крови... а затем ...

... я открываю ящик, и она достает здоровенный нож...

... режет ... изящным движением, и начинает хлестать кровь. Она тянет за его член и делает рубящее движение, но этого недостаточно! Он громко визжит, как свинья на бойне... Мы не рассчитывали на такое, нож ведь был острым, как бритва, но был и запасной вариант. Отложив в сторону клинок с прямым лезвием, я достаю из сумки другой, зазубренный, и протягиваю ей. Несмотря на его крики и брызги крови, я чувствую себя слегка недовольным – отцовские ножи снова оказались недостаточными, чтобы довести план мести до конца – но это длится недолго, так как она, как сумасшедшая, водит ножом-пилой, напрягая все силы, и вот его гениталии, наконец, отрываются и остаются в ее руке. Готово!

Интересно, испытывает ли он странное облегчение, головокружительную легкость в голове и теле, будто он избавился от какой-то тяжелой ноши... возможно, как раз перед тем, как почувствует, что он потерял это навсегда?

Вот она высоко поднимает этот нелепый, но по-своему прекрасный трофей, и он понимает, что это не обуза, от которой его избавили, а нечто очень близкое к самой сути того, кем он является...

– ААУУУУУУУОООУУУ...

...Животный визг, подобного которому я никогда не слышал, вырывается из-под маски... от него наши уши разрываются, когда он падает вперед, возможно, надеясь, что потеря сознания избавит его от боли. Может, он молится о смерти как о милосердном освобождении, о чем угодно, лишь бы скрыться от кошмарной реальности. И он наверняка понимает, что это произойдет, но только после еще многих, бесконечно долгих и мучительных ударов сердца, бьющегося в агонии.

Она держит его гениталии на расстоянии вытянутой руки, разглядывая их, затем смотрит на него, а потом опускает их в пластиковую коробку.

Слышит ли он запах ее духов? Даже если и так, то вскоре он об этом забывает, когда сквозь пылающий ад боли, разрушающий его душу, выкрикивает знакомое имя:

– ЛЕННОКС...

День первый

 

ВТОРНИК

1

Рэй Леннокс делает глубокий вдох, который скорее раздувает, чем гасит пламя, горящее в его груди и икрах. Преодолевая боль, он заставляет себя бежать в ровном темпе. Сначала это тяжело, но затем легкие и ноги начинают работать вместе, как опытные любовники, а не парочка на первом свидании. Воздух наполнен свежим запахом озона. В Эдинбурге часто кажется, что осень – настройка по умолчанию, и до нее всего пара выпусков прогноза погоды. Но высокие деревья еще не начали облетать, и слабый солнечный свет пробивается сквозь листву у него над головой, когда он мчится по тропинке вдоль реки.

Пытаясь попасть в Холируд-парк через лабиринт закоулков, он натыкается на него: въезд на автостоянку ничем не примечательного многоквартирного жилого комплекса. Увидев его, Леннокс останавливается в изумлении. Он глазам своим не верит.

Это же не тот хренов туннель...

Это железнодорожный туннель Инносент, построенный в 1831 году. Он расположен прямо под общежитием Эдинбургского университета, но большинство проживающих там студентов о нем не знают. Он спец по туннелям Эдинбурга, но через этот никогда не проходил. Он останавливается у входа. Рэй Леннокс знает, что это не тот туннель в Колинтон-Мейнс, где в детстве на него напали, ныне украшенный безвкусными граффити, по которому он с тех пор ходил десятки раз.

Ты меня не испугаешь.

Но от его вида ему почему-то не по себе. Этот темный, узкий проход вызывает те ужасные воспоминания больше, чем тот, в Колинтоне, где все случилось на самом деле. Он знает, что, несмотря на название¹, в этом туннеле погибло множество людей, в том числе двое детей в 1890-х годах.

Леннокс не в силах больше бежать. Он чувствует, что ноги его подводят.

Это всего лишь гребаная велосипедная дорожка – думает он, замечая стойки и сетчатое ограждение, сложенные сбоку от входа в туннель. Тут собираются делать какие-то работы. Он читал, что запланирован ремонт туннеля.

И все же взрослый мужчина не может заставить себя войти в тускло освещенный туннель, где свет – и освобождение – в конце кажутся далекими, как звезды. Он ведет к забвению, которое, как знает Леннокс, поглотит его целиком. Этот его уже не отпустит. В сгущающемся, студенистом воздухе у него возникает жуткое ощущение, будто вокруг какое-то силовое поле, которое он не может преодолеть. В ушах у него звенит. Он поворачивается и возвращается на главную дорогу. Снова начинает ускоряться, будто пытаясь убежать от стыда, и направляется сначала в парк Медоуз, в сторону Толкросса, удивляясь, почему человек, который может, не отрываясь, смотреть на мертвые тела, в глаза убийц и убитых горем членов семьи их жертв, не в силах пробежать по какому-то туннелю. Он что-то выкрикивает, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Наматывая круги без определенной цели, он оказывается у Юнион-канала и пробегает по ведущей вдоль него дорожке, мимо местного заведения, которым владеет Джейк Спайерс, самый несносный хозяин паба в Эдинбурге, а затем, запыхавшись, возвращается в свою квартиру на втором этаже дома в Вьюфорте. Здесь викторианские многоквартирные дома с высокими потолками и эркерными окнами презрительно смотрят на эффектные новостройки и офисные здания на набережной, которые никогда их не переживут.

Опустившись на встроенное кресло у окна, Леннокс переводит дыхание. Он думал, что смог побороть свои страхи. А ведь туннель Инносент даже не был тем самым. И все же он, пытаясь ободрить себя, смотрит на бейсбольную биту с логотипом "Майами Марлинз", которая стоит в углу у двери.

Почему это дерьмо до сих пор не отпускает его?

Он поворачивается и смотрит на аккуратную зелень на заднем дворе, за которой ухаживают соседи с нижнего этажа. Эта часть города ему всегда казалась каким-то отдельным маленьким государством. Сюда он переехал из своей старой квартиры в Лите всего несколько месяцев назад. Они вместе с его невестой Труди Лоу планировали жить вместе, но потом решили этого не делать.