Ирина Зволинская – Наследники погибших династий (страница 22)

– Ты его сильно-то не маринуй, намекни хоть, что тебе не все равно. – Она покраснела вся, от макушки до пяток.

– Похоже, совет запоздал, – я засмеялась, – и как?

– Все, как говорили девчонки. – Она спрятала лицо в коленях, а потом с совершенно счастливыми глазами ответила: – Он великолепен!

Вчера мы прибыли на перевал, ехали на лошадях почти два дня. Завтра здесь будут проходить Дипмиссия и обозы с оружием, может произойти нападение. Шатер разобрали и взяли с собой, палатку, в которой спали, тоже.

Что такое перевал? Понижение в гребне горного массива. Это неописуемая красота вокруг, растения, которые в желании жить прорывают породу и тянутся вверх, к солнцу. «Мы живем», – кричат хрупкие, но такие сильные росточки. А еще это идеальное место для нападения, сверху люди видны как на ладони. До войны здесь был пост. От него остались обломки. Полуразрушенные скелеты бывших домов. За перевалом, думаю, тоже мало что сохранилось.

Жан и Клэр, пользуясь минутой отдыха, уединились где-то в лесу. Я взяла Доминика за руку и повела на прогулку. Она могла быть последней в нашей жизни, как и любой момент.

– И я смотрю на него и говорю: «Я в хирургическом замешательстве!» – Я захохотала.

– Кто такие? – Так заболтались, что дошли до соседнего отряда.

– Меланика Нюгрен, полевой медик.

– Доминик Длиман, хирург.

– Что вы здесь забыли? – облегченно ответил собеседник.

– Гуляем, дышим, знаете ли, воздухом. Перед смертью, – ответила я за нас обоих.

– Выпить хотите?

– Хотим. – А почему бы и нет. У военных можно было найти вино, они, в отличие от моих друзей, спирт не употребляли. – Вина хочу, очень. – Мужчина оживился и отвел нас к костру.

– Аманда, дочка! Тут твои коллеги! – крикнул наш провожатый. Я ускорила шаг.

– Меланика! – На меня налетело рыжее облачко.

Мы обнялись. И радостно и странно было видеть здесь свидетельство недавнего прошлого.

Университет почти стерся из памяти, остался там только он – Элиас.

– У тебя глаза, как у Белами! – через некоторое время, уже после того как мы вдоволь наобнимались, заявила она.

– У нас один отец.

– Святая Амелия, он же любит тебя больше жизни… – растерянно отозвалась она.

Откуда ей это известно, даже спрашивать не стала.

– Ты нашла Жерара?

– Нет. – Она отвернулась, сдерживая слезы.

Мы просидели рядышком до самого утра, а потом раздались звуки взрывающихся снарядов. Миссия. Выследили.

Мы с Домиником, не прощаясь, чтобы не сглазить, побежали к своим.

Началось.

Не слышу, я не слышу криков, с которыми враги бегут прямо на нас, не слышу выстрелов, не слышу ударов. Не вижу, как яростно смешиваются два цвета – зеленый и черный, как гибнут люди, как штыки проникают в плоть, как пули пробивают насквозь и кровь, свежую алую кровь, я тоже не вижу.

Я бездумно перевязываю людей, я подаю Анаис инструменты, я зашиваю, промываю, отрезаю… А потом вскидываю голову.

– Анаис?! – Я расширившимися от ужаса глазами смотрела, как Доминика бьют по голове прикладом.

Схватила бинты и побежала прямо туда, где несколько тысяч человек убивали друг друга.

– Куда?! – раздался дикий крик Анаис, но я не остановилась, бежала в своем перепачканном наряде к нему.

Ничего не понимая, не проверив пульс и дыхание, потащила его к какому-то навесу. Может быть, сарай, может быть ангар? Дотащила, сама не знаю как. А когда наконец приложила руку к шее, пульса не было. Я даже не видела, что у него дыра в груди, там, где сердце.

Ничего не успела, даже осознать потерю, в сарай начали стрелять, и он рушился. Стены загорелись, крыша пылала, и балки начали падать, испугаться также не успела.

– Хватайся! Ну же, Ника! – Элиас, весь перемазанный грязью и копотью, тянул руку.

Я схватила его чуть выше запястья, и он вытащил меня из рушившегося укрытия. При этом одной рукой он держал всю крышу! Схватил в охапку и побежал прямо со мной на руках; винтовка, которая висела у него на плече, больно била по ноге рукоятью.

Он бежал напролом, ничего не замечая вокруг, к одному ему видимой цели. Рядом орали, дрались, убивали и умирали солдаты непонятно чьей армии. Что-то взрывалось, песок и кровь летели прямо в лицо, я зажмурилась, вовсе не потому, что не хотела смотреть.

В войне нет ничего интересного, она как извращенная изнанка мира, искалеченные люди похожи на сюрреалистическую фантазию маньяка. Черно-красный фон, оторванные конечности, изуродованные лица. Но есть в этом отвратительном зрелище что-то, что не позволяет отвернуться, тебя тошнит, сердце готово разорваться, и дышишь через раз – но все равно смотришь.

Он справился, добежал до пятачка на нашей территории, где военные медики уже перевязывали, осматривали и укладывали в огромный ящик раненых. Там людей просвечивали особыми лучами, искали застрявшие пули, ведь многие были без сознания от болевого шока.

Я, даже не пытаясь осознать, что здесь делает Элиас и как он нашел в этом нижнем мире меня, побежала Анаис на помощь.

– Идиотка! – крикнула она мне в лицо. – Куда ты потащилась, сумасшедшая девчонка?!

– Прости меня.

Не стала ни шутить, ни оправдываться, обняла ее крепко, наскоро вымыла руки в тазу, обработала спиртом и, схватив инструменты, побежала ассистировать.

Мальчишка-южанин, загорелый до черноты, лежал с пробитой головой. Не выживет, это я уже могла определить сразу.

Не знаю, сколько шел бой, но работать я закончила потому, что упала на землю. Кто-то отвел меня в палатку.

Когда проснулась, Анаис уже не было. Я открыла полог, за ним был пасторальный пейзаж. Пели птички, зеленела трава, легкий ветерок колыхал кроны деревьев. Красота! А рядом, в получасе ходьбы – озеро. Сотни погибших, и мертвым сном спит Доминик, он уже не сможет в нем искупаться.

Еще одна утрата, как же это больно.

В рукомойнике почти не было воды, тратила как можно более экономней. Сперва схожу к Анаис, вдруг нужна срочная помощь, а потом пойду к кашевару.

В нашем самодельном госпитале Анаис не было, я спросила о ней у Клода, коллеги по Истаду:

– Неужто тяжелых нет?

– Тяжелых полно, там кого-то с Дипмиссии зацепило. То ли когда он к своим возвращался, то ли когда к нам шел. Затребовали лучшего хирурга. Они вон в той палатке. – Он показал мне на небольшой зеленый шатер на краю лагеря.

– Отбились?

– Пока да, – кивнула.

То, чего я так боялась, все-таки произошло. Я сошла с ума. Этого и следовало ожидать. Человеческий мозг – хрупкая ваза, кому-то везет чуть больше – сразу не бьется, покрывается трещинами и еще долго стоит, а у кого-то рассыпается при первом ударе. Не могло здесь быть Элиаса, отец не отпустил бы его. Да и то, что мне привиделось, – сказка, человеку не под силу удержать рукой металлические балки, еще и в таком количестве.

Подошла к палатке, вокруг со скорбными лицами стояли дипломаты, знакомых среди них не было.

– Ника, детка, иди на улицу, тут уже не поможешь, – подошла ко мне Анаис у входа. – Пуля пробила легкое и застряла, – это приговор. Жить ему осталось считаные минуты, странно, что до сих пор жив. – Совсем еще мальчишка, тоже северянин – глаза как у тебя.

Меня повело в сторону, я видела, как мир распадается на отдельные, двухмерные картинки: застывшая Анаис, земляной пол шатра, сколоченные из досок носилки, внутрь которых страшно смотреть.

– Посмотрю все равно.

Справлюсь – сильная.

– Я в шатер. Догоняй. – Что-то ответила.

Когда Анаис вышла, собралась и подошла к раненому. Я всегда видела в нем это – холодную, идеальную красоту статуи. Ни одной кровинки, совершенно белый, вся красная жидкость – на бывших когда-то белыми бинтах, на груди, а глаза закрыты.

Уже без сознания…

Я села рядом, прямо на землю и тихо заплакала.

Его больше нет… а есть ли я? Вот он стоит напротив в окне витрины, вот смотрит, как списываю что-то с доски, вот его зрачки затопили радужку, и он тянется ко мне, в тень от письменного стола, гладит по волосам и украдкой касается прядей губами. Калейдоскоп из разноцветных картинок далекого прошлого…

Глупо, как же все это глупо.