Ирина Юкина – От дам-патронесс до женотделовок. История женского движения России (страница 31)
Начиная с 1840‐х годов положительный образ женщины в литературе был представлен в исполнении героиней традиционных женских ролей, но облагороженных уважением к ее чувствам.
Произведения, в которых тема эмансипации женского сердца разрабатывалась «по Жорж Санд», пользовались у публики неизменным успехом400. «Громовой успех» выпал на долю «Полиньки Сакс» А. В. Дружинина (1847) и «Подводного камня» П. Н. Кудрявцева (1860).
Центральная проблема, решаемая на страницах литературы этого направления, – определение границ сексуальной свободы женщины, соотношение ее долга и ее права на счастье. Представления о женской сексуальности и нормы сексуального поведения женщин пересматривались. Пушкинская Татьяна – национальный идеал русской женщины – была подвергнута критике «за подчинение»401. В. П. Боткин укорял Татьяну за то, что она «добровольно осудила себя на проституцию со своим старым генералом»402. «Не могу я примириться с положением Татьяны», – писал он Белинскому. Последний отвечал: «О Татьяне тоже согласен. С тех пор, как она хочет век быть верною своему генералу, ее прекрасный облик затемняется»403. Хотя, по свидетельству критики, в свое время именно слова Татьяны, обозначавшие границы ее сексуальной свободы, – «Но я другому отдана. Я буду век ему верна» – получили большой общественный резонанс.
«Пушкинский идеал давно побледнел и увял»404, – подвела итог в 1870‐х годах М. Цебрикова. «Пушкинский идеал – это верность китайскому закону», который гласит: «Если женщина имеет мужа по сердцу, она имеет его на всю жизнь; если она имеет его не по сердцу – она имеет его на всю жизнь»405.
Новая общественная тенденция признавала за женщиной право рвать те брачные узы, которые приносили ей страдание и в целом ее не устраивали. Поначалу Цебрикова также с пониманием относилась к любви женщины вне брака, объясняя ее «естественной потребностью в счастье»406, что подразумевало право на выбор сексуального партнера и право распоряжаться своим телом.
Вопрос о пределах женской свободы – как социальной, так и сексуальной – стал социально значимым. Зачастую требование женщинами прав социальных интерпретировалось как требование ими сексуальных прав, или «права на разврат», как говорили тогда. Это очень тревожило М. К. Цебрикову, которая считала первейшей необходимостью общественности сформировать положительный образ «новой женщины» в литературе407. В закрытом российском обществе литература была только что не единственной базой для идентификации личности, и ее воздействие на обыденное сознание читателей было очень значимым. Утверждение Н. Н. Соловьева408, что семейные истории в России происходили по причинам литературным, по прочтении какой-нибудь книги или статьи, похоже, не было сильным преувеличением. В итоге Цебрикова довольно быстро изменила свои взгляды на проблему сексуальной свободы женщины и трактовала ее счастье как участие в «общем деле», с табуированием тела, сексуальности и проявлением их только в интересах рода409. Ее окрестили полицмейстером от нравственности.
Тема женской жизни была популярной в беллетристике 1850–1860‐х годов. Писатели активно изучали жизнь женщин разных социальных слоев, социальных групп и классов. Купечество исследовал А. Н. Островский (в «Грозе», 1859 и других пьесах). Крестьянство описывал А. Ф. Писемский («Горькая судьбина», 1859), Н. А. Некрасов («Саша», 1855). Мещанскую, чиновничью среду изучали Н. Помяловский («Молотов», 1861; «Мещанское счастье», 1861); А. Ф. Писемский («Тысяча душ», 1858; «Виновата ли она?», 1855; «Богатый жених», 1851; «Тюфяк», 1850). Дворянскую среду воспел «Гомер дворянского сословия» И. С. Тургенев («Рудин», 1856; «Накануне», 1860; «Новь», 1878; «Клара Милич», 1882) и И. А. Гончаров («Обломов», 1857–1858; «Обрыв», 1860).
Оказалось, что женщины всех сословий были не удовлетворены своей жизнью. Они протестовали против тирании семьи, томились от бездеятельности, стремились к независимости, самостоятельности, служению «общему делу».
Писатели сочувствовали женщинам и чувствовали грядущие перемены: «Ему грезилась мать – создательница и участница нравственной и общественной жизни целого счастливого поколения»410, но никакого конкретного дела в общественной жизни они им не могли предложить. Единственная сфера, куда обращались их взоры, была семья, в которой женщина нашла бы «полный простор своим силам, осмысленную деятельность»411. Это было продолжением известных идей Н. И. Пирогова.
В русской литературе появилась череда образов сильных духом женщин, жаждущих действия, но скованных общественными установками, отсутствием знаний и жизненного опыта, которые с надеждой смотрели на образованных мужчин как на своих учителей. Мужчины описывались с долей «ядовитого презрения», которое проявилось в русской литературе с начала XIX века. Например, в парах Обломов и Ольга Ильинская (И. А. Гончаров, «Обломов»), Агарин и Саша (Н. А. Некрасов, «Саша») мужчины «недотягивали» по волевым и моральным качествам до женщин. Выходом из положения, как едко заметил А. В. Амфитеатров412, оказался писательский прием соединения русских женщин узами брака с иностранцами. Елена Стахова (И. С. Тургенев, «Накануне») уезжает с болгарином Инсаровым служить его отчизне, Аглая (Ф. М. Достоевский, «Идиот») активно участвует в политических делах своего польского мужа. Ольга Ильинская (И. А. Гончаров, «Обломов») в браке с русским немцем Штольцем открывает в себе деятельную личность:
Ее <Ольги. –
Русские мужчины были окончательно дискредитированы.
Писатели фиксировали новые явления, пытались объяснить новый социальный феномен – женское протестное поведение. Они противоречили сами себе, меняли взгляды. Тургенев высмеял нигилисток в образе Евдоксии Кукшиной («Отцы и дети», 1862) и Суханчиковой («Дым», 1868), а затем с пафосом воспел преданную «делу» женщину («Порог», 1871) и сделал главной положительной героиней романа нигилистку Марианну («Новь», 1876). Писемский во «Взбаламученном море» (1863) осудил нигилизм Ю. Захаровской, и этот его роман положил начало серии антинигилистских романов. А в «Людях сороковых годов» (1869) главным положительным героем он сделал «жоржзандиста» П. Вихрова и через него утверждал, что «Жорж Занд дала миру новое Евангелие»:
<…> она представительница и проводница в художественных образах известного учения об эмансипации женщин, которое стоит рядом с учением об ассоциации, о коммунизме и по которому, уж конечно, миру предстоит со временем преобразоваться414.
Таким образом, на страницах литературы шел поиск нового женского идеала и вырабатывались новые социально приемлемые нормы поведения женщин.
Защитники старого уклада предлагали в качестве женского идеала образ самоотверженной матери и жены. У Л. Н. Толстого, который много написал на тему женской эмансипации415, это – Н. Ростова, княгиня М. Болконская («Война и мир», 1863), Долли Облонская («Анна Каренина», 1877). Толстой рассмотрел актуальную для 1860‐х годов тему нигилисток и эмансипированных женщин и высмеял их в комедии «Зараженное семейство» (1863–1864). Его позиция в отношении женщин сводилась к тому, что «женщина тем лучше, чем больше она отбросила личных стремлений для положения себя в материнском призвании»416. Идеалом женщины для него была «Душечка» А. П. Чехова, как воплощение «того высшего и лучшего, что делали, делают и будут делать хорошие женщины»417.
Ф. М. Достоевский пародировал эмансипированных женщин, фиктивный брак («Бесы») и как идеал создал образ Сонечки Мармеладовой («Преступление и наказание»), сильной традиционными женскими качествами – долготерпением, состраданием и мученичеством.
Писатели видели изменения в женщине, выявляли причины этих изменений, но зачастую не могли их принять. Но поскольку мужчина как «деятельная единица» был давно дискредитирован в русской литературе и с ярлыком «лишнего человека» вычеркнут из общественной жизни, то их надежды устремлялись к женщинам. Мимо темы «русской женщины» не прошел ни один маститый писатель, но, как засвидетельствовал А. В. Амфитеатров, «против новых женщин» были все «крупные беллетристы эпохи»418.
Лагерь прогрессистов представил свой бестселлер – роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?» (1863). В читательской традиции он был воспринят как учебник жизни, как идеологическая установка к действию. По утверждению Д. Н. Овсянико-Куликовского, это был публицистический трактат, изложенный в беллетристической форме, который демонстрировал мировоззрение интеллигенции419.
Вера Павловна «представляла женское движение 60‐х годов – в ее стремлениях и предприятиях отразилась тогдашняя постановка вопроса эмансипации женщины»420.
Лопухов и Кирсанов выражали «умственные и общественные интересы разночинной интеллигенции и ту форму протеста, которая в 60‐х годах была наиболее распространена». А именно —
протест <…> бытовой и моральный <…> против устарелых форм быта, семейного и общественного, против традиционной морали, противопоставляя ей новые нравственные понятия421.