Ирина Ячменникова – Бессветные 3 (страница 1)
Бессветные 3
Глава 51. Алан Фокс
Алан Фокс был человеком простых правил и принципов. Пробуждался он рано и резко: насильно выдёргивал себя из сна и считал недопустимым подолгу валяться на диване, увязая в складках мятых простыней. Дрёма, по его убеждению, приравнивалась к мечтательности, мечтательность — к лени, а лень была худшим из пороков.
Только глупцы, считал Алан, предаются праздности и унынию, словно это благородные занятия. Они упиваются выдуманными болезнями: страдают вымученной меланхолией, которую называют «депрессией», и оправдывают ею своё нежелание трудиться. У людей мыслящих, напротив, нет пустых сомнений и бесцельных метаний. Их реальность и ожидания взаимозависимы. У них есть чёткий план как стержень существования, где подробно прописано, что нужно делать, зачем, и к какому результату это приведёт. Они не ищут виноватых, а молча берут ситуацию под контроль, перекраивают обстоятельства под себя, превращают хаос в порядок.
Очередной день Алана Фокса начался. Ступени замелькали монохромными клавишами. Пальцы ловко перехватили волосы, спутанные за страстную ночь с подушкой, и стянули их в пучок на затылке. Улица приветствовала его колючим туманом и прохладным ветерком, но Алан лишь усмехнулся. Он не боялся болезней, как и ежедневных пробежек. Старенькая кинолента, одни и те же кадры каждое утро. Шаг перетёк в бег — вперёд, навстречу пробуждающемуся сырому лесу. Десять километров. Цикличные движения рук и ног. Дыхание — ровное, выверенное годами. Метр за метром по знакомой тропе, в заданном ритме.
Утро пахло прелыми листьями, влажной землёй и едкой свежестью хвои. Через несколько километров в висках засвербело. На Алана снизошло лёгкое головокружение, почти эйфория. Хотелось бежать до предела, до темноты в глазах, до падения — рухнуть в колючий сухостой, задохнуться, выплюнуть лёгкие и на секунду, всего на секунду, перестать существовать. Но не сегодня. В этом и заключалась свобода: решать, бежать до изнеможения или остановиться, ломать себя или поберечь силы.
Повсюду чернел древесный мох, расползающийся по стволам, как старая плесень. «Чёрные сосны» — лукавое название, да что там говорить — откровенно лживое. Не было здесь ничего таинственного и мистического, только старые, гнилые деревья. Люди часто придумывали байки о таких местах: о призраках, шёпотах, пропавших путниках. Всё это — от скуки и безделья да от наивного желания добавить жизни остроты. Каждый решает сам, во что ему верить, но почему-то чаще выбор падал на бред сумасшедших. Впрочем, Алан не был доктором, чтобы ставить диагнозы.
Мрачные сосны редели, сменяясь тонкими полосами берёз. Их листья дрожали, вырезая на ветру зубчатые тени. Даже сюда, в эту глушь, пробирался ветер — ещё тёплый, с послевкусием лета.
Растущее исступление резко оборвалось болезненным шумом в голове, но Алан лишь стиснул зубы и продолжил бег. Это пробудилось подсознание — тот самый внутренний голос, что вечно шепчет: «Ещё, дай мне ещё!» Сейчас, почуяв адреналин, он метался в клетке, царапая разум намёками. Алан охотно вступил в эту игру, ведь и он упивался скоростью, и пронёсся в яростном рывке последние километры.
У необлицованного подъезда он резко замедлился. Лёгкие горели, в ушах пульсировала кровь. Глубокий вдох — не для отдыха, а для переключения. Теперь предстоял новый ритуал — подъём. Сто четырнадцать ступеней. Седьмой этаж. Металлическая дверь. Ключ всегда в правом кармане. Никаких неожиданностей.
В промозглом сумраке ярость наконец отступила. Стёкла пропускали тусклый свет, превращая пространство балкона в аквариум для одного. По этому замкнутому миру змеился сигаретный дым, растворяясь в окружающей серости, и мысли так же теряли чёткость. На минуту — всего на минуту — Алан позволял им расплыться, смешаться с туманом.
Маленькая утренняя слабость — одна-единственная сигарета в день, после пробежки, перед душем. Дым раскованно заполнял лёгкие, обжигающий, подвижный. Он заменял все запретные состояния: дрёму и мечтательность, праздность и уныние. Боль превращалась в наслаждение, наслаждение — в боль. Непентес. Стимулятор, яд, уступка, которую он себе позволял. С собою нужно уметь договариваться.
Алан презирал ложь с той же яростью, что и лень. Его главным правилом было всегда оставаться честным с самим собой. Солгать — значит предать, а предать себя — самый глупый поступок, на который способен человек. С рождения у каждого есть только он сам, и каждый сам за себя в ответе. Если ты готов обманывать и предавать себя, то ты попросту ничтожен и вот уж действительно никому не нужен. Такие люди не заслуживают даже презрения. Само их существование абсурдно.
Растворимый кофе не пах бодростью, только горечью. Его вкус соответствовал обесцвеченному мигу — этому переходному состоянию между ночью и днём, когда мир ещё не решил, стоит ли ему окончательно пробудиться. Совсем скоро заря размажет бледные краски по небосводу, но сейчас — только эта странная, висящая в воздухе пустота.
Сигарета умирала красиво. С каждым вдохом она обращалась в прах, её агония наполняла лёгкие ядом, а разум — сладострастием. Когда оранжевые искры добрались до фильтра, оставив после себя лишь серый шлейф пепла, Алан с наслаждением раздавил окурок в стеклянной пепельнице — аккуратно, медленно, без сожаления.
Он выглянул в окно, впиваясь пальцами в раму, и посмотрел вниз. Семь этажей. Две-три секунды падения с поправкой на сопротивление воздуха… Не стоит. Не сегодня.
Далее — душ. Вода с вечера настоялась и уже не была смертельно холодной. Тело нужно держать в тонусе. Взрыв ощущений и быстрая адаптация. Пятнадцать минут на сборы — ни секунды больше.
Рубашка была отглажена ещё вечером, обувь начищена до блеска. Алан знал, что волосы успеют высохнуть по дороге. Единственная уступка в безупречности — едва уловимая небрежность как намеренно оставленный штрих хаоса, дань естественности. В чёрном портфеле всегда строгий порядок: стопка тетрадей, футляр с очками, ручка-перо. На дне — два предмета, не терпящих промедления. Нож. Алан вынул его, взвесил в ладони, сполоснул под краном, вытер полотенцем, приложил к магнитному держателю на кухне, затем достал чек из химчистки, скомкал его и бросил в мусорное ведро. Точное попадание. Теперь всё как надо. Стоило бы убивать тех, кто жуёт жвачку и лепит её под столы где только влезет, но Алан содержал рабочее место в порядке. Он сам следил за этим каждый день.
Вниз, во тьму. Подземная стоянка так и не была достроена: бетонные колонны, как скелет гигантского монстра, застыли в полумраке. Но любая крытая парковка лучше промозглой улицы. Алан не нуждался в фонаре, его пальцы помнили каждый выступ, ноги — каждый поворот и камень. Тьма была лишь ещё одним испытанием, которое он давно преодолел.
Вспыхнули фары. Двигатель зарычал, и машина рванула на поверхность.
Дорога петляла по лесу. Сквозь открытое окно врывался ветер, подпевая песне о хорошем дне и самочувствии. Буквально. Старые добрые Muse с голосом Мэтта Беллами. «You know how I feel…» — иронично, но это было абсолютной истиной. Алан знал.
Сосны расступились, уступая место городу. Солнце, поднявшееся уже высоко, заставило дома гореть — красные и серые кирпичи переливались, словно чешуя дракона. Забавная ассоциация, но обычно чудовища обитают в лесных логовах... Ровно на одну секунду губы Алана искривились в маниакальной улыбке.
Тёмно-вишнёвая «Ауди» остановилась на краю стоянки за парком — не слишком далеко от работы, но и не в отведённом для сотрудников месте. Алан предпочитал эти несколько лишних минут ходьбы. Осень совсем скоро возьмётся раскрашивать деревья, будет на что посмотреть.
Первым делом — «Антиквар», небольшая кофейня с претензией на старинный шик, но безупречной репутацией. Алан не считал себя знатоком кофе, но доверял экспертам, точнее, их стерильным фартукам и безукоризненно вымытым рукам.
Переступив порог, он сразу же нарвался на улыбку. Брюнетка за стойкой, та самая, что всегда, буквально расцвела при его виде.
— Доброе утро! Вам как обычно? — Кажется, она действительно была рада. Вот ведь счастье свалилось!
— Да. — Одного слова достаточно.
Пока кофемашина урчала, девушка ловко написала на стакане пожелание:
Фирменный стакан с позолоченной лилией перешёл из рук в руки. Теплота картона, запах свежемолотых зёрен, дополнительный заряд бодрости. Приятная мелочь перед работой, очередной ритуал.
Снова через парк, но по другой аллее, затем — по переходу на проспект, свернуть в глубь квартала. Там тротуар заполонили студенты. На смену порядку пришёл хаос — сотни посторонних ощущений. И ладно бы просто рой в ушах, но побежала и дрожь по телу. К этому можно привыкнуть — всего лишь досадная помеха. Главное — видеть цель и двигаться к ней.
— Доброе утро, мистер Фокс!
— Здравствуйте!
Голоса сливались в назойливый хор. Алан не замедлил шаг: он не собирался кивать каждому и повторять слова приветствия, как попугай. Можно подумать, эти дежурные жесты и шаблонные фразы хоть что-то изменят! Разве от слов лентяи начнут учиться? Впрочем, ему тут на кофе «волшебства» пожелали. Может, стоит проверить? Уголок рта дёрнулся в кривой усмешке.