Ирина Волкова – СССР и Гоминьдан. Военно-политическое сотрудничество. 1923—1942 гг. (страница 31)

Однако по мере развития Северного похода раскол внутри единого фронта и ГМД становился все более очевидным. Для советских специалистов это не означало немедленного прекращения всякой политической работы, но полноценное сотрудничество в этой сфере становилось практически невозможным. К нарушению диалога вело сразу несколько факторов.

Во-первых, успешное для Чан Кайши начало боевых действий и быстрый темп продвижения на север привели к тому, что к Национально-революционной армии присоединилось значительное количество отрядов милитаристов. При выходе к Шанхаю в рядах северной экспедиции насчитывалось до 170 тыс. человек. Но в их составе из 60 тыс. контингента армии ГМД, выступившей в поход с территории Гуандуна, сохранилось не больше 30 тыс.⁵⁰¹ Следовательно, основную массу личного состава НРА составляли «попутчики». По своей структуре и целям они продолжали оставаться наемными армиями с тем же командованием, что и до перехода к южанам⁵⁰². По мере роста численности НРА комсостав терял единство политических взглядов. Роль политкомиссаров, прошедших подготовку в военных школах Гоминьдана, постепенно снижалась. Это влекло усиление разногласий между офицерами.

Во-вторых, в руководстве ГМД продолжали развиваться внутренние противоречия. Ярким примером назревавшего конфликта стал спор о переносе резиденции Национального правительства, повлекший целый ряд кадровых перестановок, что, однако, не привело к консолидации партии.

В-третьих, на освобожденных территориях укреплялись позиции численно возросшей компартии. Ее политика, направленная на расширение забастовочного движения, вооруженных выступлений рабочих и крестьян, вызывала серьезные опасения ГМД. Лозунги классовой борьбы, призывы к «гегемонии пролетариата» были неприемлемы для Гоминьдана⁵⁰³.

В-четвертых, в ГМД усиливалось недовольство возросшим влиянием СССР на внутриполитические процессы в Китае.

В интервью для иностранной прессы Чан Кайши по этому поводу открыто заявил: «Стоит только посмотреть на советские консульства в различных городах Китая. Фактически они являются отделами Третьего интернационала и одновременно рассадниками китайских коммунистических интриг»⁵⁰⁴.

В-пятых, в советской группе отсутствовала единая позиция по вопросу отношений с Чан Кайши. Сказывался конфликт между главным военным советником В.К. Блюхером и главным политическим советником М.М. Бородиным⁵⁰⁵. Согласно докладам секретаря юридического сектора постпредства СССР в Пекине М. Юшкевича, посетившего в 1927 г. в качестве дипкурьера г. Ухань, Бородин препятствовал отъезду Блюхера в Шанхай, занятый силами Чан Кайши. Главный военный советник, напротив, придавал большое значение приглашению командующего НРА: «[Он] был убежден, что ехать ему необходимо, во что бы то ни стало, что Чан Кайши перебрасывает мостик, чтобы еще не рвать отношения с нами»⁵⁰⁶. Генконсул СССР О.И. Пличе в целом разделял мнение Блюхера. Однако телеграфная связь с Москвой находилось в руках Бородина, и оперативная информация о ситуации в Китае доносилась в Кремль преимущественно односторонне.

В этой ситуации Москва еще продолжала придерживаться курса на поддержку сотрудничества. Однако контакты советских советников все более концентрировались на КПК и левом течении в Гоминьдане. В февральском докладе 1926 г. М.М. Бородин высказал свое видение основных задач, стоявших перед левой фракцией ГМД. Они сводились к развитию массового движения на основе борьбы крестьян за власть и землю и классовой борьбы в городах; борьбе с империализмом посредством объединения всех сил, выступавших против него; использованию противоречий военных группировок для «ослабления позиций мартовцев»⁵⁰⁷; усилению существующих и формированию новых коммунистических частей, преобразованию полка Е Тина в дивизию, а по возможности – в корпус.

Однако полноценная реализация данного плана оказалась невозможна. Ситуация обострилась после V съезда КПК, прошедшего в Ухане 27 апреля – 11 мая 1927 г. в присутствии делегаций Коминтерна и Профинтерна. В основе решений съезда лежала резолюция VII пленума ИККИ, утверждавшая, что национальная буржуазия идет на сближение с иностранными державами, так как переход контроля над революционным движением в руки пролетариата угрожает ее интересам. Перспективу революции ИККИ видел в «некапиталистическом пути развития», создании блока рабочих, крестьян и мелкой буржуазии⁵⁰⁸. В последующей резолюции VIII пленума ИККИ от 30 мая 1927 г. эти идеи прозвучали еще отчетливей: «Переворот Чан Кайши и выражаемая им радикальная классовая перегруппировка являются исходной точкой всей дальнейшей тактики, исключающей единство, компромисс или соглашательство с буржуазией, которая изменила национально-революционному движению и стала активной силой контрреволюции»⁵⁰⁹. Распад единого фронта стал неизбежен. Прекращение сотрудничества СССР и ГМД также было лишь делом времени. И хотя репрессивных действий со стороны правительства в отношении советских советников не последовало, их роль в политических процессах в Китае оказалась сведена к нулю.

Решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 21 июля 1927 г. из Уханя были отозваны М.М. Бородин и другие военные и политические советники⁵¹⁰. Дальнейшее развитие революционного движения в Китае связывалось исключительно с действиями КПК. На это и были ориентированы теоретические разработки ВКП(б) и ИККИ 1927–1929 гг. На данном этапе расхождение политических платформ Коминтерна, ВКП(б), с одной стороны, и ГМД – с другой оказалось непреодолимым препятствием для развития сотрудничества.

При анализе советского влияния на политические процессы в Китае в 1920-х гг. нельзя не уделить внимания вопросу финансирования Москвой национально-революционного движения. Материальное положение партии всегда существенным образом сказывается на успешности ее политической деятельности, а денежные дотации являются мощным инструментом для внешнего воздействия. Поэтому экономический аспект достаточно ярко отражал изменения во внешнеполитическом курсе Кремля.

Основным проводником курса на мировую революцию и инструментом для осуществления РКП⁄ВКП(б) финансирования зарубежных компартий являлся Коминтерн, обеспечение которого в подавляющей части производилось за счет бюджета СССР. Это давало возможность Политбюро ЦК ВКП(б) контролировать деятельность ИККИ. В то же время каналы Коминтерна, активно использовавшиеся Москвой для передачи средств на развитие революционного движения, позволяли избежать обвинений со стороны третьих держав во вмешательстве во внутренние дела Китая.

Необходимо отметить, что лакуны в документах ИККИ и КПК, отсутствие единого канала передачи средств, привлечение дочерних организаций, таких как Профинтерн, Крестинтерн, Коммунистический Интернационал Молодежи и др., использование в расчетах разных валют, ценных металлов, бриллиантов и разница их курсов, – все это затрудняет точное определение объема ассигнований. Однако имеющиеся данные вполне позволяют выявить характерные черты финансовой политики Коминтерна.

Так, согласно смете расходов КПК на 1923 г., утвержденной Оргбюро ИККИ, китайским коммунистам на поддержку печатных изданий, содержание и путевые расходы пропагандистов планировалось выделить 12 тыс. золотых рублей. Дополнительно в течение года на развитие в Китае профсоюзного движения было перечислено 3500 американских долларов. Даже с учетом того, что при малочисленности КПК эти средства практически полностью обеспечивали ее функционирование, помощь китайским коммунистам являлась весьма скромной. Для сравнения: в марте 1923 г. Москвой было принято решение об оказании поддержки ГМД в размере 2 млн золотых рублей, с первым траншем 500 тыс.⁵¹¹ Столь существенное превышение объема дотаций Гоминьдану, по сравнению с КПК, наглядно свидетельствовало, что на этом этапе Кремль видел потенциал в сотрудничестве именно с партией Сунь Ятсена.

Как следовало из доклада Чэн Дусю, одного из основателей КПК, в Москву, в 1924 г. компартия получила более солидную сумму – 34 467 мексиканских долларов⁵¹² (мексиканский доллар имел статус официальной валюты в Китае. – И. В.). По курсу тех лет это равнялось около 1500 американских долларов. Дополнительные средства были выделены на создание Северного бюро ЦК КПК в Пекине. Согласно следующему отчету Чэн Дусю, только за первые три месяца 1925 г. КПК было передано 5887 китайских долларов⁵¹³, что составило около 3400 американских долларов. Всего за 1925 г. на работу в Китае Коминтерном было направлено 52 тыс. золотых рублей. В 1926 г. ежемесячные ассигнования для КПК возросли до 6000 китайских долларов (с 3650 китайских долларов в 1925 г.), что должно было составить 72 тыс. рублей в год⁵¹⁴. Для сопоставления, по некоторым данным, в течение 1924 г. Москва субсидировала Гоминьдан через М.М. Бородина в размере 35 тыс. китайских долларов в месяц⁵¹⁵. После переворота Чан Кайши 20 марта 1926 г. помощь компартии была увеличена сверх основной сметы. В результате КПК за 1926 г. было получено 109 390 рублей, без учета средств на военнополитическую работу, выделявшихся профильными ведомствами СССР⁵¹⁶.

Всего по сведениям, приведенным И.Н. Сотниковой со ссылкой на китайские исследования, к 1927 г. финансовая помощь КПК со стороны Москвы превысила 1 млн китайских долларов, то есть 500 тысяч в американской валюте. Бюджет КПК на 1927 г. был определен Коминтерном в размере 120 тыс. рублей, то есть по 10 тыс. рублей в месяц, но фактические выплаты составили 187 674 рублей⁵¹⁷. Кроме того, средства на военные расходы КПК и создание Национальных армий выделялись отдельно в рамках 10-миллионного займа уханьскому правительству.