Ирина Волкова – СССР и Гоминьдан. Военно-политическое сотрудничество. 1923—1942 гг. (страница 16)

Однако Нанкин был обеспокоен советским экономическим и военным присутствием на северо-западе Китая²⁷¹. Опорой Шэн Шицая, управлявшего Синьцзяном с апреля 1933 г., являлись русские наемники и китайские войска, вытесненные из Маньчжурии в 1932–1933 гг. Они составили так называемую «Алтайскую добровольческую армию»²⁷². В январе 1934 г. для подавления восстания дунган, возглавленного генералом Ма Цзуином, в Синьцзян была направлена группировка РККА, численностью 7—10 тыс. человек, под командованием заместителя начальника Главного управления погранохраны и войск ОГПУ²⁷³ Н. Кручинкина²⁷⁴. Военными советниками при дубане состояли А.К. Маликов и П.С. Рыбалко. После окончания активной фазы операции войска РККА были выведены в СССР, но кавалерийская группа (по разным данным, 350—1000 человек) и несколько десятков советников остались в Синьцзяне²⁷⁵. К середине 1930-х гг. регион прочно вошел в сферу влияния Москвы.

Нестабильность обстановки нагнеталась за счет регулярных публикаций в иностранной прессе, представлявших действия Москвы как попытку «советизации» Синьцзяна с целью последующего его отторжения от Китая. В 1935 г. такие заявления сделали многие информационные агентства. 17 марта 1935 г. токийская газета «Синбун Ренго» сообщила, что в Синьцзяне «китайские товары являются роскошью, а советские считаются товарами первой необходимости»²⁷⁶. 21 марта публикация в лондонской «Морнинг пост» говорила о постепенном захвате китайского рынка Советским Союзом. В ней подчеркивалось, что «Синьцзян фактически отделился от Китая и занят советской Красной армией»²⁷⁷. 20 апреля Ассошиэйтед Пресс констатировало: «Крупные части советских войск, которые переброшены в Синьцзян, фактически берут власть в свои руки, поддерживают усилившееся торговое проникновение в СССР»²⁷⁸. 10 мая рижское агентство Ригаше Рундшау заявило, что провинция «фактически объединилась с СССР»²⁷⁹. Однако корреспондент «Таймс» П. Флеминг в статье от 18 декабря 1935 г. отметил, что «СССР не стремится объявить в Синьцзяне советскую республику» и не ведет в провинции «интенсивной пропаганды». Это объяснялось «желанием не провоцировать Японию», тем более что «советское правительство в настоящее время может делать все, что ему угодно в Синьцзяне, под номинальным фасадом верности синьцзянского правительства Нанкину». Истинный интерес Москвы автор статьи видел в том, что «наличие советских советников в Урумчи сегодня является противовесом присутствию завтра отделения военной миссии Квантунской армии»²⁸⁰.

Таким образом, декларируя политику защиты территориальной целостности Китая, Кремль фактически проводил курс на установление в Синьцзяне лояльного, зависимого от СССР режима. Было задействовано четыре основных механизма укрепления влияния. Первый – через прямое военное вмешательство для подавления мятежей, с которыми не могли справиться местные власти. Второй – посредством предоставления кредитов (в 1934 г. на сумму в 5 млн золотых рублей, в 1937 г. – на 15 млн рублей). Третий, идеологический, предполагал обращение к политике национального равенства, в сочетании с идеей «классовой борьбы». Четвертый – через формирование при администрации Шэн Шицая советского советнического аппарата²⁸¹.

Москва стремилась обрести опору в регионе, чтобы нейтрализовать действовавшие в нем вооруженные отряды из бывших белогвардейцев; не допустить создания в Синьцзяне прояпонского марионеточного государства типа Маньчжоу-Го; сформировать плацдарм для контактов с КПК, а по возможности и для проникновения через Лобнор в Южную Монголию²⁸².

Чан Кайши был не менее заинтересован в установлении своего контроля над Синьцзяном, который однозначно считал частью китайской территории. Этот богатый минеральными ресурсами регион должен был сыграть заметную роль в обеспечении промышленной базы и стать залогом будущего роста экономики страны в целом. Советское присутствие в Синьцзяне было, по его мнению, эквивалентным японскому влиянию в Маньчжоу-Го и противоречило политике ГМД на создание сильного и независимого Китая²⁸³. Однако, несмотря на желание не допустить, чтобы северо-западные провинции попали в зависимость по типу Маньчжурии или стали таким же автономным субъектом, как Внешняя Монголия, Чан Кайши реально оценивал силы Национального правительства и проявлял осторожность в этом вопросе²⁸⁴.

В вопросах, касавшихся Монголии, диалог СССР и Китая также складывался сложно. В 1930-х гг. стратегическое значение МНР существенно возросло. Концентрация японских войск вблизи монгольской границы представляла прямую опасность для СССР. В случае оккупации МНР Квантунская армия получила бы выход к советским рубежам в Забайкалье, что резко повышало уязвимость Дальнего Востока и Восточной Сибири. Повод для беспокойства давали участившиеся в конце 1935 – начале 1936 г. вооруженные провокации японцев в районе Тамцак-Булакского выступа²⁸⁵. В связи с этим в 1935–1936 гг. основные усилия Москвы на Дальнем Востоке были нацелены на создание приграничной буферной зоны. Укреплялись военно-политические связи СССР и МНР. Однако Китай традиционно считал Внешнюю Монголию своим протекторатом. В этой связи прямые контакты Москвы и Улан-Батора вызывали недовольство Нанкина.

Кремль опасался возможного сговора Нанкина и Токио о совместных действиях против СССР и МНР. Вероятность подобного соглашения была рассмотрена советским полпредом в Японии К. Юреневым в донесении от 17 января 1936 г. М.М. Литвинову и Б.С. Стомонякову. В документе отмечалось, что Япония не была готова предложить программу сближения, способную заинтересовать нанкинское правительство. Это объяснялось тем, что Китай мог пойти на обострение отношений с СССР в вопросе Внешней Монголии и Синьцзяна в обмен на возврат Маньчжурии. Однако данный сценарий был не приемлем для Токио, а следовательно, охлаждение советско-китайских отношений оставалось не выгодно для Нанкина²⁸⁶. Придя к выводу, что возможность японо-китайского альянса достаточно низка, Москва активизировала контакты с Улан-Батором.

12 марта 1936 г. МНР и СССР подписали Протокол о взаимопомощи в случае нападения какой-либо третьей стороны²⁸⁷. Расширялось их военное сотрудничество. В июле 1936 г. в соответствии с достигнутой договоренностью Советский Союз направил в Монголию мотоброневую бригаду. Ее присутствие в значительной мере стабилизировало обстановку в Тамцак-Булакском выступе²⁸⁸.

Однако советско-монгольское соглашение и ввод контингента РККА на территорию МНР воспринимались гоминьдановским правительством как попытка проникновения в традиционную сферу интересов Нанкина и одностороннего пересмотра положений Пекинского договора 1924 г. (определявшего официальный статус Внешней Монголии как административной единицы Китая). Тем более что от заявления о признании Пекинского договора в приложение к Протоколу о взаимной помощи с СССР Улан-Батор отказался²⁸⁹. В связи с этим 7 апреля 1936 г. МИД Китая выступил с нотой протеста. В ней отмечалось, что «поскольку Внешняя Монголия является составной частью Китайской Республики, никакое иностранное государство не может заключать с ней какие-либо договора или соглашения»²⁹⁰.

НКИД отреагировал на ноту уклончиво. В заявлении от 8 апреля 1936 г. М.М. Литвинов заверил Нанкин: «Ни факт подписания протокола, ни отдельные его статьи ни в малейшей степени не нарушают суверенитет Китая, не допускают и не заключают в себе каких-либо территориальных притязаний СССР в отношении Китая или МНР…Советско-китайское соглашение 1924 г. не потерпело никакого ущерба и сохраняет свою силу»²⁹¹. Нота Литвинова подтвердила действие Пекинского договора 1924 г., но не сняла неопределенность статуса МНР. Для СССР было важно сохранить военное присутствие в Монголии. Изменить это положение путем обмена нотами было невозможно. Москва и Нанкин продолжали формальную дипломатическую игру лишь в целях «сохранения лица»²⁹².

Таким образом, к середине 1930-х гг. СССР и Китай столкнулись с опасностью японской экспансии и были заинтересованы в ее сдерживании. Однако наличие неурегулированных вопросов снижало взаимное доверие сторон. Москва не исключала, что Нанкин предпримет попытку переориентировать японскую агрессию на север, пойдя на компромисс с Токио и выступив против советского присутствия в Монголии, Синьцзяне. Основания для подобных выводов давали встречи, проведенные в начале 1935 г. Ван Цзинвэем и Чан Кайши с японскими представителями в Китае. Предметом обсуждения на них являлись перспективы урегулирования маньчжурского инцидента, совместной борьбы с КПК, возможности экономического сотрудничества и вопрос о подавлении антияпонского движения в стране²⁹³. Руководство ГМД отдавало отчет в том, что Токио пытался заставить нанкинское правительство принять условия, которые в будущем могли привести его под власть Японии. Маневры Китая были обусловлены не столько надеждой на нормализацию отношений с Японией, сколько задачей отсрочить военный конфликт и привлечь к противодействию Токио усилия иностранных держав.

Однако Чан Кайши не доверял и мирным инициативам И.В. Сталина. Лидер ГМД писал: «…У Японии и Советского Союза была одна общая цель: изолировать Китай от западных держав, и особенно от США, чтобы превратить его в легкую добычу одной из этих двух стран или их обеих. Поскольку и Япония, и Советский Союз вынашивали одни и те же захватнические планы в отношении Китая, они легко могли договориться о разделе нашей страны в случае, если бы им пришлось противодействовать западным державам»²⁹⁴. Выход из сложившейся ситуации, «из этого заколдованного круга» Чан Кайши видел только в преодолении с помощью дипломатии «рамок дальневосточного треугольника (Китай – Япония – Россия)… Логическим выводом из такого более широкого взгляда на вещи была постановка перед дипломатическим ведомством Китая задачи углубления сотрудничества со всеми демократическими государствами – членами Лиги Наций. Но в рамках этого курса следовало предпринять меры для улучшения отношений с Советским Союзом»²⁹⁵.