Ирина Владимирова – Живи! (страница 9)

Конечно, она не поверила соседским россказням о сыне, но вслух ничего не сказала.

И фрау Шульце не сказала, что складывает самые дорогие сердцу и памятные для семьи вещи в багаж, подыскивает покупателя на свой дом, потому как желает воссоединиться с сыном и его семьёй там, в близкой с одной стороны, и такой далёкой народной Германии.

В выходной день заявился Антон.

-Оставьте нас с сыном наедине, — заявил Людвиг и кивнул сиделке на дверь.

Она, конечно, вышла, состроив на лице любезную улыбку. Но в коридоре плотно прижала ухо к дверному полотну, пытаясь услышать, что объявит старик сыну. Неслышно. Может, если подвинуться к щели между дверью и стеной, звук будет лучше? Нет, и здесь ничего не понятно, кроме бубнения на два голоса. А замочная скважина на что? Сиделка встала на колени и приникла глазом к отверстию. В зону видимости попался фрагмент туловища сына. И вдруг этот фрагмент развернулся и двинулся в направлении двери. Сиделка на четвереньках, стараясь не производить шума, юркнула, насколько позволял возраст, под диван. Под диваном было пыльно и пахло давно не стиранным покрывалом. Фрау Эмма закашлялась, стараясь не издавать громких звуков. Сердце колотилось, как пойманная птица, и этот стук казался оглушительным в тишине комнаты. Она чувствовала, как к щекам приливает жар, и на лбу выступила испарина. "Попалась, старая дура", – корила она себя, – "Зачем полезла подслушивать?"

-Фрау Эмма! Фрау Эмма, вы где? - Крикнул Антон, высунувшись в дверь. - Нет поблизости. Не отзывается.

-И хорошо. Спокойно поговорим, — голос больного напоминал скрип ржавых автомобильных деталей.

Дверь плотно закрылась. Разговор за ней продолжился. Теперь голоса звучали тише, и разобрать слова было невозможно. Фрау Эмма прислушивалась, напрягая и слух, и зрение в полумраке под диваном. Она ощущала, как по спине ползет щекочущий холодок, и мурашки бегали по рукам. "Интересно, о чем они там?" – думала она, – "Неужели о наследстве? Значит, у старого хрыча что-то припрятано."

Она в уме стала перебирать что бы это могло быть. Адамштайде-старший воевал в России, наверняка привёз оттуда что-нибудь ценное. Она припомнила, как её зять присылал домой в Германию пушистые и очень тёплые меховые пальто. Как-то с оказией передал столовое серебро, льняные скатерти с изящными вышивками. Но позже зятя убили какие-то злые партизаны, и посылочки с восточного фронта прекратились.

“Да уж! И у этого богатства припрятаны. Но где? И что он спрятал? Сколько в доме нахожусь, ни разу ничего такого на глаза не попадалось! Если это что-то маленькое, то скорее всего золотые монеты. Зарыл в саду, к примеру, — и порядок.”

Сиделка попыталась вылезти из-под дивана, но не получалось. Она предприняла несколько попыток, но тщетно. Диван был низкий, а фигура фрау Эммы – солидная. Пришлось остаться в пыльном плену, терпеливо поджидая окончания беседы. В животе предательски заурчало, напоминая о времени обеда. "Черт бы побрал этого старика и его сына", – про себя выругалась сиделка, — "Из-за них теперь голодать придется".

Вдруг разговор за дверью стих. Фрау Эмма замерла, боясь пошевелиться, а потом как рванула из заточения! И вырвалась на свободу. В пыли и грязи.

А когда выбралась, услышала гневный крик Антона:

-Зачем так долго молчал?!

Затем ещё какие-то звуки.

А затем дверь распахнулась, младший Адамштайде выскочил как сумасшедший, выкрикнул:

-Он, кажется, умирает!

И стремительно убежал из дома.

Фрау сиделка быстро стряхнула с фартука и рукавов комки пыли и заглянула в комнату. Старик лежал тихо.

-Господин Адамштайде! Как вы себя чувствуете? Я позвоню доктору?

Старик не отвечал. Сиделка вызвала доктора. Тем временем появился сын и полицейский.

-Да уж! - Глубокомысленно отметил полицейский, глядя на неподвижного старика.

Появился врач.

-Пульс есть, но слабый. Господин Адамштайде, я помещу вашего отца в городской госпиталь, как и полагается бывшему участнику боевых действий. Но положение тяжёлое. Сколько он проживёт неизвестно. Может, пару дней. Или вовсе несколько часов. Вы можете находиться с ним сколько пожелаете. Надеюсь, все дела приведены в порядок? Требуется ли нотариус?

-Нет, нотариус не требуется. Отец обо всём позаботился заранее.

-Да уж! Люди старой закалки такие: ни о чём не забудут, всё сделают вовремя.

Старый Людвиг умер в госпитале ночью. Тихо, никого не побеспокоив.

Стены палаты, некогда белые, казались теперь мертвенно-серыми в призрачном свете луны, проникавшем сквозь узкое окно. Запах лекарств, смешанный с запахом старости и разложения, висел в воздухе, словно саван, окутывающий все живое и мертвое. На жесткой койке, под тонким одеялом, покоилось тело Людвига, иссохшее и съеденное временем, словно старый пергамент, небрежно выброшенный хозяином в помойную кучу и изгрызенный крысами.

Его лицо, впалое и морщинистое, напоминало маску, вырезанную из слоновой кости, с глубокими тенями, скрывающими тайны прожитых лет. Закрытые глаза, словно два темных колодца, хранили бездну воспоминаний, жестоких и крайне неприятных. В последний раз он взглянул на мир – и этот мир оказался слишком жесток, слишком безразличен к нему.

Фрау Эмма, с ее вечным недовольством и змеиным языком, уже наверняка распространяла самые невероятные слухи о кончине старого скупердяя, шептала о его грехах и пороках своим товаркам.

А сын, единственный наследник, наверняка уже подсчитывал барыши, не проронив ни единой слезинки по отцу.

Но Людвигу было все равно. Теперь он был за пределами досягаемости этих мелких дрязг и ничтожных страстей. Он стоял на пороге вечности, перед лицом Истины, ожидая своего часа. Вскоре он должен был предстать перед Главным Судьей, и ничто – ни деньги, ни связи, ни мольбы – не могло изменить вердикт. Каждый поступок, каждая мысль, каждое слово – все будет взвешено на весах справедливости, и ему придется нести ответственность за свои деяния.

И в этом мрачном ожидании, в предчувствии грядущего возмездия, старый Людвиг, уже мертвый и в то же время еще живой, ощущал леденящий ужас, проникающий в каждую клетку его существа. Ужас перед неизвестностью, перед неизбежностью, перед ценой, которую придется заплатить за прожитую жизнь.

И в этой тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц и тихим шепотом ветра за окном, он ждал своего часа – часа, когда он, наконец, предстанет перед своим Творцом и будет судим по всей строгости закона.

Закон, который не знает пощады и не прощает ошибок.

Закон, который вечен и неизменен, как сама смерть.

После похорон отца и расчёта сиделки Адамштайде-младший, а теперь единственный, позвонил по номеру, оставленному отцом.

-Я от Людвига Адамштайде. Помните такого? Он интересовался, какая погода в Гамбурге, по-прежнему ли безоблачное небо?

-Почему вы говорите в прошедшем времени? Где же сам герр Адамштайде? Он нуждается в благотворительной помощи? Почему бы ему самому не позвонить в нашу контору?

-Сожалею, но сам он уже никогда не позвонит. Он умер. Недавно. Я его единственный сын.

В телефонной трубке повисла пауза.

-Перед смертью отец дал мне поручение. И я пообещал всё передать вам, — Антон помолчал и добавил. - Поручение такого характера, что я не могу озвучить его по телефону, оно требует личной встречи.

-В таком случае вам надлежит приехать к нам. Адрес на визитке, — очень сухо сообщил голос в трубке и отключился.

Разговор окончен.

Адамштайде-младший потирал руки. Он радовался, что удалось добиться встречи довольно легко.

С той стороны телефонного провода разговор обсуждался.

-Я прекрасно помню Адамштайде, Людвига. То ещё старый лис!

-Не тот ли это Адамштайде, которого отправляли вывозить реликвии, собранные Розенбергом в России? Как раз в конце 1943-го? И он выполнил порученное?

-Тот самый! Он, хитрец. Да, что-то он доставил. В самой России во времена войны он побывал раза два или три. Не помню точно. Но с поставленными задачами справлялся. Хотя в последнюю поездку его преследовали неудачи. В 1944 он должен был, в том числе, эвакуировать некие очень важные документы. И тогда возникли сложности. Почти всю эвакуационную группу уничтожили партизаны, а документы исчезли.

-Есть предположения, что за документы?

-Слышал краев уха, это был полный архив на агентов, оставленных в России, до востребования, так сказать. Русские многое узнали бы из этих бумаг! И удивлялись бы, что те, кого они считали сподвижниками, оказываются на самом деле врагами. Эти бумаги дорого стоят. Кое-кто за них заплатил бы миллионы фунтов или долларов.

-Жаль, что семейку Адамштайде упустили из вида после войны. Возможно он располагал сведениями о местонахождении документов. Надеюсь, именно это он успел сообщить сыну перед смертью.

-После войны считалось, что старый Людвиг тяжело болен, ранения давали о себе знать. Поговаривали, что ему осталось считанные дни. Не ожидал, что он так долго смог протянуть.

-Его кто-нибудь из наших навещал, не знаете?

-Знаю. Из наших никто. А вот из его старых соратников приезжал один. Из Аргентины, кажется. Тогда Людвиг ещё передвигался самостоятельно. А гость провёл у него три дня, в один из которых они съездили в Гамбург, разыскивали некого Брасдорфа, во время войны с Советами служил на низших должностях в политической полиции, и даже был награждён. Но не нашли. Вернее, нашли на кладбище. Приятель погиб за полгода до их приезда.