Ирина Владимирова – Живи! (страница 8)

И вот, старый ворон снова заговорил. Причем так, будто всю жизнь провел в МГУ.

-Ну и погодка, я вам скажу, – он глядел на меня сверкающим глазом. И я заметила, что смотрит он через монокль!

-Прямо-таки душа просит стаканчик горячего глинтвейна и томик Гофмана. Или, знаете ли, хорошую жирную гусеницу. Что подвернется первым.

Он помолчал, будто ожидая моего мнения. Когда я не ответила, он фыркнул:

-Молчите? Ну-ну. Наверное, размышляете о смысле жизни. Занятие, достойное лишь самых скучных смертных. Поверьте старому ворону, смысл жизни – это вовремя стащить блестящую вещицу, пока никто не видит. И желательно, чтобы это была вещица побольше.

Он взмахнул крылом, чуть не свалившись со спинки скамьи, и захохотал:

-Ах, гравитация! Вечный враг элегантности. Ну ничего, переживем. Как говорил один мой знакомый филин… впрочем, не важно, что говорил этот старый хрыч. Он всегда был склонен к пессимизму.

-Знаете, – продолжил ворон, пытаясь продолжить разговор таинственным шепотом, – я видел такое… такое, что вам и не снилось...

Он замолчал, глядя на меня с хитрой ухмылкой.

-Что, не верите? А зря. Я старый ворон, я много чего знаю. И, между прочим, знаю, где зарыт клад. Но это уже совсем другая история. И за рассказ о кладе, знаете ли, полагается хорошее вознаграждение. Например, горсть блестящих пуговиц. Или, знаете, колбаса. Колбаса – это всегда хорошо.

И он так свирепо захохотал, этот старый, разговорчивый ворон, так что под ним жалобно скрипнула скамейка.

В этот момент в центре озера показался трамвай, с пассажирами.

Ворон обрадовался:

– О, кажется, мой! Ну, бывайте, судар-р-рыня. И в следующий р-р-раз, когда увидите говор-р-рящую птицу, постарайтесь держать себя в р-р-руках. А то мне тут, знаете ли, и без вас нер-р-рвов хватает.

Чёрная птица взмахнула крылами и исчезла. Трамвай с пассажирами тоже испарился. А я сидела на скамье и пыталась понять, а что это всё значило? Что-то мешалось в ладони. Ого! Как оказалось я сжимала в руке визитную карточку, на которой готическим шрифтом сообщалось “Карл фон Кларофф. Эксперт и вратарь”.

Глава 4

Глава 3

Много лет назад. Западная Германия.

Частные домики с садами и в розовых кустах выглядели настолько уютно, что многие живущие тут старательно забывали о закончившейся всего ...сколько-сколько? ... 23 года назад кровавой войне.

Альфтер. Скорее уютная деревенька, чем город.

Розы здесь цвели так же пышно, как и двадцать три года назад, когда по этим самым улицам неторопливо двигались американские танки. За ними очень скоро приехали шустрые американцы-младшие офицеры, которые бойко занялись обменом, или торговлей. За малое количество консервированных продуктов эти шустряки принимали ювелирные изделия или произведения искусства. И вряд ли они сами разбирались в живописи или тонкостях старинного фарфора. Обмен производился на вес и размер. Пейзаж французского художника девятнадцатого века отдавали за коробку лежалой американской тушёнки и большой пакет эрзац-кофе. А дефицитные женские капроновые чулки отдавались за вечерок с ласковой молодой, а иногда и не совсем молодой, фрау. Выгодная сделка! Ведь фрау потом переходила на территории той, другой, народной Германии и совершала выгодные обмен чулок на муку, сахар, чай или мыло.

Такие дела.

Каждое лето, когда городишко накрывало этой сладкой, дурманящей волной аромата, прошлое отступало, пряталось в темных углах памяти, вытесненное обещанием нового урожая, тихих вечеров на веранде и ленивых бесед с соседями.

Розы цвели особенно пышно в этом году, прямо как тогда, когда всё начиналось. Парадокс, правда? Кровь и удобрение, вот и весь секрет. Говорят, лучшее удобрение – кости. Наверное, поэтому у местного мясника всегда такой богатый урожай томатов. Шутка. Хотя…

Вечерами, когда солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона, его свет проникал сквозь розовые лепестки, отбрасывая на стены домов причудливые тени. Эти тени напоминали силуэты солдат, призраки прошлого, не желающие уходить на покой. Они шептали о потерянных надеждах, о сломанных судьбах, о любви, преданной войной. Никто, разумеется, не признавался в этом. Все делали вид, что видят только розы.

В трактире «У старого Фрица» всегда шумно. Там собираются ветераны, торговцы, да и просто зеваки, желающие забыться в алкоголе и громкой музыке. Бесконечные споры о политике, о футболе, о женщинах. Но о войне старались не говорить. Это было табу, негласное правило. Слишком много боли, слишком много потерь. Иногда, правда, кто-нибудь, перебрав лишнего, начинал вспоминать. Тогда его быстро затыкали, успокаивали, выводили на улицу. Общественное мнение – вещь серьезная.

А по утрам, когда солнце поднималось над горизонтом, и розовые кусты начинали источать свой пьянящий аромат, город просыпается. Люди идут на работу, дети бегут в школу, торговцы открывают свои лавки. Жизнь продолжается. Как ни в чем не бывало. Словно и не было никакой войны. Словно розы всегда цвели так пышно.

И только старики, сидя на скамейках в парке, по-прежнему помнят. Они смотрят на молодые лица, на детские улыбки, и в их глазах читается тихая печаль. Они знают, что память – это долг. И они платят этот долг каждый день. Молча. Тихо. Чтобы не нарушить эту хрупкую идиллию, эту тщательно охраняемую иллюзию мирной жизни. Потому что знают – за каждую розовую розу заплачено слишком дорого. И забывать это было нельзя. Никогда.

Пахнет цветами и яблочным вареньем. Белые стены вилл. Красно-коричневые черепичные крыши. Высокие каминные трубы. На некоторых гнёзда аистов. Резные двери, возле которых обязательный уличный фонарь. Аккуратные жалюзи. Кружевные занавески - похвастушки каждой хозяйки.

В садах фруктовые деревья со зреющими плодами. Вьётся виноград. А у кого-то хмель. Вдоль дорог кивают яркими, всех оттенков красного головками маки. В рукотворных прудах плещутся утки и гуси.

Семейка Адамштайде ничем от других не отличалась. Хотя, одно отличие было. Они не любили общаться с соседями. И даже сейчас, когда старый Людвиг сдал совсем и тихо умирал в своей постели. Можно было бы добавить, в кругу семьи. Но семьи давно не существовало. Остался только средний сын Антон, который давно жил отдельно и работал в Кёльне в некой таинственной полукоммерческий, полукриминальной структуре. У постели умирающего днём появлялась сиделка, которая также выполняла функции домашней работницы. Она же с лихвой контактировала с соседями, особенно с фрау Шульце, жившей в маленьком доме через улицу от Адамштайде. Раз в неделю проведать старика и дать медицинские советы приходил врач.

В один из обычных осенних дней фрау сиделка позвонила сыну Адамштайде.

-Отец желает вас увидеть. Приезжайте, не затягивайте. Возможно, ему осталось совсем немного, — объявила она.

-В ближайшие выходные буду, — недовольно отозвался Антон.

Сиделка недовольно поджала губы. Придётся тащиться на работу ещё и в выходной, но вдруг в семействе произойдёт какое-нибудь важное событие, а ей хотелось быть в курсе всего.

Информацией о желании старика срочно увидеть сына сиделка поделилась с фрау Шульце.

-А как вы? Скучаете, наверно, по сыну?

-Конечно. Мне трудно жить отдельно от них. Ни невестку, ни внуков я не видела до сих пор. Зову к себе, а они не хотят приехать.

-Неужели вашему сыну так нравится жить в той Германии?

-В письмах он говорит, что слишком много плохого, мы, немцы, сделали для других и для себя самих. Он хочет искупить свою вину. Он рассказывает, что жена у него очень добрая, работает на заводе, детей днём отправляют в детский сад, там за ними присматривают и кормят три раза.

-А сам он что делает?

-Он тоже работает на заводе, но в другом цехе. Он сказал, — тут фрау Шульце понизила голос, — он сказал, что руководство завода в следующем году выделит квартиру в новом доме для него и его семьи!

-А сколько это будет стоить?

-Не поверите! Квартиру дадут бесплатно! Несколько комнат, своя кухня, отдельная ванная. Большой балкон. Он видел этот дом. Там много квартир. И все они будут переданы рабочим завода! Представляете?

-Не представляю! Может ваш сын что-то не так понял?

-Не знаю. Хлопочу вот о поездке туда. Вдруг им потребуется моя помощь? По хозяйству или деньгами. Не нужны ли вам фарфоровые статуэтки? Продаю коллекцию фигурок моей бабушки. Ещё хрустальные штучки. Мой дед в своё время привёз их из Франции. Говорил, что принадлежали каким-то очень известным французским аристократам. И вензель французской семьи вот здесь. Сами видите. И достались деду совсем дёшево.

Сиделка полюбовалась и на хрустальные вазы, на подсвечники, статуэтки, тарелки, чашки с блюдцами. По её мнению все предметы были очень привлекательны. Даже удивительно, что фрау Шульце сберегла такую хрупкую красоту через войны и революции.

-Я обязательно что-нибудь из этого у вас приобрету. Мне пора. Побегу к больному.

Фрау Эмма возвращалась в дом Адамштайде со странным чувством. С одной стороны она была довольна, что соседка продаст её кое-что недорого. С другой стороны она была поражена. Подумать только целая большая квартира каком-то там работяге! Что делается! Разве это порядок? Работяга должен жить просто. Как и раньше. Общий коридор. Общая кухня. Комната на семью. А что им ещё надо? Этим грубым, пропахшим машинным маслом, с руками в мозолях. Что они понимают в чистой и изящной жизни?