Ирина Владимирова – Живи! (страница 3)

Мои руки! Совсем недавно они были предметом моей гордости. Как красиво они изгибались, почти как у профессиональной балерины, исполняющей танец лебедя.

В детстве, как и многие девочки, я ловко жонглировала тремя мячиками. Повзрослев посещала танцевальную секцию в фитнес-клуба. В результате чего руки подтянулись, приняли изящную форму и сами по себе могли очаровывать!

А теперь? Теперь не только скрюченные пальцы, но и проклятая "гречка" на кистях.

"Маргаритки смерти", как сказали бы эти эстеты из Парижа. Звучит красиво, конечно, но суть от этого не меняется. Теперь я беспомощно наблюдала как мои руки, мои верные союзники, предательски покрывались этими… пятнами. "Маргаритки смерти", значит? Ну, знаете ли, смерть вообще дама коварная, предпочитающая являться в самый неподходящий момент, но чтобы еще и в виде веснушек? Это уже какой-то возрастной боди-позитив в духе мрачного французского юмора.

-В конце концов, все мы стареем, — уговаривала я себя, стряхивая с лица фальшь энтузиазма. - Ну ничего. “Маргаритки смерти", говорите? Мы еще посмотрим, кто кого. С моим возрастом мне ещё жить и жить, а болезни и диагнозы - это мелочи жизни.

Когда-то очень давно, в самом сердце Парижа меня занесло в какое-то старомодное полупустое кафе, в котором среди прочих посетителей я увидела старуху с морщинистым лицом, блестящими, живыми глазами и большим носом с горбинкой. Эта очень старая женщина была, что называется, “с изюминкой”. По цвету кожи и глазам, я не признала её за француженку, скорее, подумалось мне, армянка или арабка, давно здесь проживающая.

Она сидела одна на веранде за столиком по соседству с пушистым розовым кустом и читала потрепанную книгу. Вся из себя такая! В шляпке. В розовато-бежевом костюме хорошего качества, от Шанель. Бежевые туфли-лодочки на каблуке средней высоты. В чулках. Изящные перчатки лежали на столике.

Я обратила внимание на её руки. Они также были в морщинах. А кроме того, покрыты большим количеством пигментных пятен. И они совсем не вязались с костюмом, чулками, туфлями.

Она подняла глаза и, заметив мой взгляд, заговорила неожиданно по-русски:

-Знаете, я думаю, что "маргаритки смерти" - это символ мудрости. Каждое пятнышко - это история, урок, пережитая эмоция. Это карта моей жизни, написанная прямо на коже. Да-да. Я русская. Хотя и родилась здесь во Франции. Родители мои также здесь родились. А их родители эмигрировали сюда из России. Бабушка моя была баронессой, а дед, соответственно, барон.

Подумать только! Баронесса! Барон! На меня повеяло старыми советскими духами “Красная Москва”. Неспроста. Во времена бабушки этой парижской мадам запах назывался “Букет Императрицы”. И была с ним какая-то неприятная история. Некий химик-парфюмер, сбегая из революционной России, формулу-то украл. Поговаривают, что во Франции этот запах прославился под именем другой мадам, некой француженки Шанель, личности одиозной.

Я читала когда-то, что французы мадам не любят, хотя признают это имя в мире моды. Впрочем, тогда были иные времена, времена, в которых предательство не одобряли. Мадам с двойным, а может, и тройным дном, так я сказала бы.

Мадам всегда обладала редким чутьем на перемены. Не то, чтобы она была умна в традиционном смысле слова, но ее инстинкты были остры как бритва, а алчность – как никогда. Она видела, куда дует ветер истории, и умела вовремя подставить свой парус.

В далёких 1930-х годах она сделала ставку на нацистов. Можно ли сказать, что мадам в тот сложный период жила припеваючи? Можно!

Ее салон, расположенный в самом сердце Парижа, стал чем-то вроде негласного штаба для немецких офицеров и французских коллаборационистов. Здесь плелись интриги, заключались сделки, предавались идеалы и рушились судьбы. Мадам принимала всех с одинаковой любезностью, разливая шампанское по бокалам и внимательно слушая откровения своих гостей, передавая всё, что слышала, туда куда надо. Она была великолепной хозяйкой, умеющей создать иллюзию безопасности и комфорта.

Ее роскошные наряды, драгоценности и густо накрашенные брови контрастировали с аскетизмом и лишениями, которые испытывали простые парижане. Голод, страх и отчаяние стучались в каждую дверь, но в салоне мадам царила атмосфера беспечного веселья.

Материально она совершенно не пострадала, а даже наоборот. Пользуясь новыми законами, у неё получалось “отжимать” у богатых французских евреев значительную долю в успешных предприятиях.

Когда война подошла к концу, ее ждала совсем другая игра. Игра, в которой инстинкты и алчность могли уже не помочь. Парижу предстояло очиститься от скверны, и судьба тех, кто сотрудничал с врагом, висела на волоске.

Чужое имущество пришлось возвратить. Но прибыли-то остались.

В 1945 она спряталась в нейтральной по тем временам Швейцарии. Официальная Франция в результате простила её. Полагаю, это была сделка.

Запах под №5. Такое дела! И почему всё время нас, русских людей, пытаются обмануть, обворовать? И обманывают. И обворовывают. А мы прощаем.

Мы с баронессой немного поболтали. Я не поверила в баронов, но всё равно было интересно послушать старушечьи воспоминания. Или фантазии? А потом я ушла, потому что торопилась присоединиться к своей туристической группе. Ночным автобусом мы покидали Париж.

-Возьмите, молодая дама, мою визитку. И следующий раз прошу ко мне заходить безо всяких церемоний, по-родственному.

В моей руке оказался кусочек картона. Готические буквы. Вензеля. И обязательный герб. Визиточку я машинально засунула в карман брюк-капри и благополучно забыла о ней.

Пришла болезнь, и вспомнились её слова о пигментных пятнах.

И, честно говоря, глядя на эту “красоту”, начинаешь верить, что страдания возможно действительно облагораживают, а возможно и нет. Но, по крайней мере, делают тебя более… необычным.

Глядя на свои руки, я увидела книгу своей жизни. И пожалуй я напишу еще не одну главу. Истории, которые не стыдно будет предъявить окружающим.

Истории, особые, с терпким или горьковато-сладким вкусом. Слегка напоминают парфюм Шанель, не правда ли?

Вкусом жизни.

Моя битва за выживание только начинается!

Однако окружающих я не хотела пугать, поэтому надевала перчатки.

Время шло. Болезнь расставляла многое по местам.

Встречи со знакомыми сошли на нет. Многие стали меня сторониться, вдруг заболевание заразно? Кто ж точно может сказать? С немногими остальными я обходилась редкими звонками. Я ссылалась на занятость, но не рассказывала о заболевании, они ссылались на занятость, но не интересовались мною. То, что я так надолго выпала из круга общения, никого не встревожило.

Но совсем отгородиться от окружающего мира невозможно.

Для посещения магазина, когда позволяло состояние здоровья, я надевала парик. На руки - тканевые перчатки. Парик я выбрала средней длины, а цвет совпадал с моим натуральным. Форма стрижки напоминала каре. Незнакомыми людьми мой новый облик воспринимался естественно, но знакомых-то не обмануть! Так что весенне-осенний период я пользовалась искусственной прической, а с чувствительным похолоданием надевала шапку.

Общение с окружающим миром свелось к посещению онкологического диспансера, прохождению медицинских исследований, разговорам на соответствующие темы с такими же как я пациентами. Я привыкла к тому, что кое-кто из медперсонала пугался моего внешнего вида, эти люди натягивали на лица маски и быстро выходили из помещения. А однажды, гардеробщик в диспансере поглядел на меня и упал в обморок, и куртка моя завалилась вместе с ним. И как вам такое?!

В следующий раз другая гардеробщица сделала мне деловое предложение:

— Хотите я вам шляпку свяжу, будете носить?

— Какую шляпку?-Я безмерно удивилась.

— Как в церковь некоторые дамы одевают. У меня неплохо получается.

Я отказалась, а работница гардероба обиделась.

— Как чувствуете себя? - Спросила как-то врач на плановом обследовании и направила на мой организм сложное оборудование.

Прибор слегка заурчал, как сытый домашний кот. Замигал зелёными лампочками. По экрану шустро побежали какие-то непонятные мне картинки.

— Подыхаю! - Проскрипела я.

— А что вы хотите?- Неожиданно она посмотрела на меня с энтузиазмом.-Мы же в вас яд вводим, организм ваш сопротивляется. Перетерпите. Сейчас многое лечится. И ваше заболевание тоже!

Оптимистка, однако. Но именно такие врачи-оптимисты и настраивают пациентов на волну выживания.

Надеюсь, что лечение химией пользу всё-таки принесло, но от операции не спасло. Я могла бы по истерить, но зачем? Всё самое худшее произошло. А зачем швыряться негативом в окружающих? Они-то в произошедшем не виноваты. Так же как и я.

И вот. Свершилось!

Я с трудом повернула голову. Перед глазами поплыло, но я разглядела стандартную палату на двух человек. Две кровати, две тумбочки на колёсиках. Холодильник. На стене следы от кронштейнов, видимо, когда-то здесь висел телевизор. Почти гостиничный номер. Эдак звезды на четыре. Вошла моя соседка, молодая женщина, с такой же проблемой, как и у меня.

Она представилась:

— Лилия.

— Марфа Юрьевна. Но можно просто, без отчества. Вы давно тут?

— Уже четыре дня. Я после операции. В этой части отделения все послеоперационные.

— А мне врач сказала, что выписывают на четвёртый или пятый день. А дальше дома долечиваться. А сюда только на перевязки.