Ирина Владимирова – Уязвимость нулевого дня (страница 4)
Ее восточная мудрость была ядовитой и холодной. Камала не устраивала сцен – истерика показала бы ее слабость. Вместо этого она аккуратно плела свою собственную паутину.
Потому-то Надым и волновался: он читал поведение матери семейства друга и ожидал самых непредсказуемых и ужасных событий.
Уважал же Надым Камалу-джи за то, что ее терпение держится на одном – на сыне. Керим – ее кровь, ее гордость, ее триумф. Пока тайны и поступки мужа не касаются Керима, она будет играть роль идеальной восточной жены. Но если страхи и грехи Ратхора потянут сына на дно – она уничтожит мужа своими руками, не пролив ни единой слезинки.
Надыму было страшно.
Мне тоже…
На полном серьезе Надым считал Керима солнцем, согревающим, но иногда и слепящим, иногда выбрасывающим протуберанцы…
Надым рос вместе с ним и был искренне уверен, что никакая тень не может упасть на его путь.
Наследник, не знавший поражений – Керим был молодым человеком ослепительной внешности, сочетающий в себе мужскую красоту молодости, аристократизм отца и стать и интеллигентность матери. В нем всегда была видна мощная восточная порода: темные выразительные глаза, идеальные манеры, легкая непринужденная улыбка и врожденное благородство.
Керим вырос в обстановке абсолютного изобилия и безопасности. Для него закрыты были только те двери, в которые он сам не захотел войти. Лучшая частная школа, дорогие автомобили, беспрепятственное поступление в Университет – весь мир стелился перед ним шелковым ковром.
Атмосфера восточной роскоши, как ни странно, ничуть не портила его характер. Привыкший к безупречному комфорту, когда в его личном гардеробе коллекционные часы соседствуют с дизайнерской одеждой, а он отлично разбирается в породистых лошадях, коллекционирует редкие издания книг и водит спорткар, подаренный отцом на двадцатилетие, этот юноша не имел ни капли вульгарного высокомерия и пренебрежения к другим. Напротив, он щедр, галантен, всегда готов прийти на помощь друзьям – в частности своему лучшему другу и верному соратнику Надыму.
Да, Керим привык быть первым во всем: в учебе, спорте, обществе. Успех для него – естественная среда обитания, как воздух.
Главная уязвимость Керима, по мнению Надыма, заключается в том, что он никогда не сталкивался с настоящим злом, подлостью или нищетой. Он искренне верит, что его отец – святой человек и идеал чести, семья – нерушимый оплот, а его любовь к лучшей в мире девушке защищена его собственным высоким статусом.
Кроме того, несмотря на то, что Керим был ослепителен той редкой породистой красотой, которая заставляет людей оборачиваться ему вслед: темные, глубокие глаза, в которых светилась живая искренность, и легкая, открытая улыбка, в нем никогда и ни в чем не проявлялось спесивого высокомерия, столь характерного для многих из такой среды – статус и богатство были для него естественны, как дыхание, он не научился кичиться ими и использовать их. Он хотел всего добиваться самостоятельно и тщательно формировал свою личность.
Керим искренне любил свою семью, боготворил отца, считая его образцом чести и мудрости, очень уважал мать и преклонялся перед ней, и – Надым здесь хитро взглянул на меня своими чудесными глазами – без памяти любит тебя.
Для него сейчас мир прост и прекрасен: впереди – блестящая научная и государственная карьера, рядом – любимая женщина, за спиной – мощный и нерушимый клан.
Он не знает, что такое предательство…, – потухшим голосом проговорил Надым. – И я не знаю, что мне со всем этим делать… Когда я подшучиваю над его идеализмом, он лишь смеется, уверенный, что любые проблемы решаются честным разговором или силой характера. Он смотрит на жизнь через розовое стекло своей неуязвимости, даже не подозревая, что фундамент его сказки уже дал трещину. И когда – не дай бог – произойдет то, что должно произойти, стеклянный купол его сказочного замка рассыплется на миллионы острейших осколков, каждый из которых вопьется ему прямо в сердце. Ему придется пережить крушение его идеального мира и заставит пройти через адское перерождение.
Надым тогда замолчал надолго, всматриваясь в картинку на дне чашки, созданную кофейной гущей, а потом сказал, трогательно, искренне, с нескрываемой тревогой: пообещай мне беречь его…
Мы не знали, что катастрофа уже на пороге.
3. Альма Матер
Итак, я нахожусь за тридевять земель от родного дома, от всего, что знакомо и дорого… И сейчас мне категорически надо отвлечься от личных переживаний и заниматься учебой – на носу сдача материалов по научной работе, а это очень серьезно – от этого зависит моя дальнейшая судьба в науке. А ведь именно за мои начальные разработки, еще на школьной скамье, я получила грант и возможность учиться здесь, где мой ум и знания смогут быть востребованы на всю катушку.
Может быть, чтоб настроиться на серьезный рабочий лад я расскажу об Университете?
Имперский колледж Лондона (Imperial College) расположен совсем недалеко от столицы, в старинном университетском городке, где грань между наукой и древней магией кажется размытой. Это огромный комплекс из темного оксфордского камня, поросший вековым плющом.
Университет возвышается над местностью как древний гранитный замок, построенный полтора века назад. Архитектурно его главный корпус – это смесь неоготики и сурового ампира: стрельчатые арки из темного камня, винтовые чугунные лестницы, дубовые двери высотой в два человеческих роста и, следом, висящий в воздухе запах старых книг, полированного дерева и едва уловимого аромата времени.
Но наш Закрытый факультет – это отдельное государство в государстве. Он занимает так называемое Северное крыло, огромное сооружение с глубокими подвалами и витражными окнами, отделенное от основного комплекса крытым висячим мостом.
Факультет имеет несколько степеней защиты. Кроме современных устройств слежения: видеокамер, сенсорных датчиков, закодированных дверей, имеется так называемый архитектурный заслон. Окна факультетского крыла тонированы прочным зеркальным стеклом – снаружи виден только отблеск неба, но никогда не разглядеть того, что происходит внутри.
Под зданием тянется сеть старинных сводчатых подвалов со стенами трехметровой толщины, переоборудованных под защищенные архивы, спецсерверные и те самые тайные лаборатории – студенты прозвали эти подвалы подземными горизонтами. Так и говорится в нашей среде: ты сейчас куда? – за горизонт!
Значит, идет работать в архив или в лабораторию.
В этих лабораториях, спрятанных за историческим фасадом, расположились сверхсовременные исследовательские центры с биометрическим доступом, где ведутся передовые разработки.
Для меня было веселым открытием, когда я узнала, что под зданием факультета тянется разветвленная сеть средневековых винных погребов и катакомб, соединяющих старые корпуса. Когда-то здесь прятались монахи, а теперь протянуты оптоволоконные кабели и закрытые линии связи.
После поступления и знакомства с Факультетом, я мгновенно влюбилась в помещение академической библиотеки – огромный двухэтажный зал с дубовыми стеллажами до самого потолка, старинными глобусами, фолиантами XVII века и коваными лестницами. Воздух здесь пахнет старой пергаментной бумагой, пчелиным воском и почему-то чаем с бергамотом. Невольно ощущаешь себя причастным к чему-то очень важному и умному. С первого дня я провожу в библиотеке массу времени: забравшись в какой-нибудь укромный уголок я мечтаю, читаю и пишу свои научные изыскания.
Кампус, где мы живем, представляет собой классический квадратный закрытый двор с идеальным изумрудным газоном, по которому разрешено ходить только пэрам и профессорам. Вокруг – стрельчатые галереи, где эхо шагов теряется в высоких сводах.
Откуда корни?
Еще в середине XIX века в этих стенах располагались закрытые лаборатории, основанные тайным кружком ученых-философов и физиков. Они уже тогда искали способы управления массовым сознанием, формулировали законы человеческой психологии, которые можно использовать для полного раскрытия человеческого потенциала..
Со сменой эпох лаборатория не исчезла – она ушла в глухую тень.
В современный период корпус был полностью засекречен и обнесен дополнительной внутренней стеной, став базой для разработки методов психологического воздействия и специнформационных операций.
В наши дни факультет сохранил абсолютную автономность и недоступность. Даже ректор Университета заходит в Северное крыло только по предварительному согласованию с деканом Ратхором.
Попасть сюда “с улицы” и стать студентом невозможно: сюда берут только по специальным рекомендациям закрытых фондов, государственным спискам, на основе конкурсов научных работ, прошедших уникальную экспертизу, и после жесточайшего психологического отбора.
Студенты проходят закрытое посвящение в старом зале, над кафедрой которого на латыни высечено: “Scientia est potentia et silentium” (“Знание – сила и молчание”). Эта фраза принадлежит английскому философу XVI века Фрэнсису Бэкону, и суть философии старика Бэкона, как в шутку говорят о нем старшекурсники, заключается в переходе от схоластики к практическому, опытному познанию природы ради усиления власти человека над ней – отсюда и принцип “знание – сила”.