Ирина Владимирова – Уязвимость нулевого дня (страница 3)

При всем при этом он сумел внушить мне абсолютную веру в искренность его чувств: я знаю , что он любит меня пылко и навсегда! И сделает все, чтобы любить меня открыто. Для него наши отношения – прекрасная сказка, которую он создает сам, которая является идеальным дополнением к его и без того счастливой жизни. Он абсолютно уверен, что сможет защитить нашу любовь от любых бурь.

Но у этого счастливчика есть слепая зона: Керим совершенно не готов к реальным каверзам судьбы, предательству и подлости. Он привык, что мир крутится вокруг него по понятным и честным правилам, и не догадывается, на каких темных компромиссах держится благополучие его семьи. Тем более он не мог знать о подковерных интригах на факультете.

Именно эта неопытность перед лицом настоящей беды и непоколебимая вера в собственную неуязвимость сделают предстоящие испытания и происшествие в Университете для Керима невероятно болезненными и разрушительными.

2. Откровенный разговор

Такая вот информационная записка (файл, полученный от Кости, прикрепляю к своему дневнику) пришла мне с электронного адреса Кости. Но мне, как настоящему детективу, не доставало деталей, улик, так сказать… Как-то пока все выглядело слишком обобщенно, а мне нужно было увидеть все конкретно, в деталях и изнутри.

Поэтому я зашла еще с одной стороны: решила вызвать на откровенность лучшего, закадычного друга Керима – Надыма.

Только прежде, чем я поведаю, о чем мне говорил, волнуясь, этот удивительный юноша, я немножко расскажу о нем самом. Он решительно достоин не одной страницы в моем повествовании.

Начну, пожалуй, с портрета: Надым – стройный, гибкий парень, с удивительными глазами, в глубине которых всегда таился печальный свет.

Надым никогда не пытался занять много места в пространстве. Он двигался тихо, немного сутуля плечи, будто извиняясь перед миром за то, что занимает в нем чье-то время и внимание. В нем не было ни капли того врожденного апломба и уверенности, с которыми входил в любое помещение Керим, но была редкая, чистая душевная экология и уважительная забота об окружающих его людях..

Главным в его облике были глаза. Огромные, темно-карие, влажно мерцающие зрачки, в которых, казалось, навсегда поселилась древняя, тихая печаль. Со стороны казалось, будто Надым вот-вот заплачет – от переживания за чужую беду, от несправедливости или просто от избытка чувств. Когда он смотрел на человека, этот взгляд мгновенно сбивал спесь, заставляя собеседника опускать плечи и говорить без фальши.

Для Надыма дружба с Керимом не была удачным союзом с сыном декана. Надым был выходцем из простой, скромной семьи, и попал на Закрытый факультет исключительно благодаря своему титаническому труду и цепкому уму. Он видел в друге не богатство и статус, а светлого, искреннего человека, чистая душа которого еще не знала грязи этого мира.

Надым любил Керима той редкой, почти братской преданностью, которая не требует ничего взамен, и был верен ему до самоотречения. Его отзывчивость и готовность помочь нисколько не напрягали: он всегда был рядом – подать нужную папку или найти редкую книгу, тихо прикрыть на занятиях, напомнить о важных мелочах.

Его искренняя радость победам Керима больше, чем своим собственным, доказывали его бескорыстие и великодушие. В Надыме при всей его мягкости и карих печальных глазах чувствовалась тихая, несокрушимая стойкость и сила: он был готов подставить свое плечо под любой удар, лишь бы уберечь от боли Керима.

Однажды я случайно подслушала их разговор. Они стояли под окном, которое выходило во двор напротив моей комнаты.

Керим только что перемахнул через подоконник старинного университетского коридора, засмеявшись и взъерошив свои волнистые темные волосы. Надым стоял рядом, бережно прижимая к груди тяжелую папку с конспектами, и смотрел на друга снизу вверх.

– Надым, ну что ты опять смотришь так, будто нас завтра отправляют на плаху? – Керим с обезоруживающей улыбкой хлопнул друга по плечу. – Все же отлично! Проект одобрен, впереди праздники, жизнь прекрасна!

Надым опустил взгляд, и в его больших карих глазах снова залегла та самая мягкая, взрослая печаль, от которой даже у меня на миг защемило где-то под ребрами.

– Ты просто слишком веришь людям, Керим, – тихо, почти шепотом ответил Надым, и его мягкий голос потонул в шуме университетского парка. – Ты думаешь, что если ты открыт к миру, то и мир погладит тебя по голове. А я просто хочу... чтобы с тобой никогда ничего не случилось.

Керим лишь хмыкнул, еще раз успокаивающе улыбнулся и потащил друга по коридору. Он не знал, что именно Надыму частенько предстоит становиться тем тихим стражем, который будет собирать осколки его разбитой сказки.

Вот к этому-то человеку я обратилась за помощью в знакомстве и разгадке тайн семейства, в которое, возможно, мне предстояло войти через какое-то время. От любви и тревоги у меня сосало под ложечкой, когда я решилась вызвать Надыма на разговор, абсолютно не будучи уверена в том, что он пойдет мне навстречу и разоткровенничается…

Я просто напишу здесь теперь то, как он представил мне картинку его видения ситуации.

(Рассказ Надыма)

Особняк Ратхоров – это демонстрация подлинной восточной роскоши. Но в этом доме роскошь никогда не кричала – она оглушала тихим, уверенным шелестом. Натертый до зеркального блеска мрамор полов вбирал в себя шаги так же бесшумно, как тяжелые персидские ковры ручной работы, сплетенные из шелковых нитей цвета густого гранатового сока. В воздухе постоянно висел тонкий, сложный аромат: дымный, с горчинкой масла уд, приправленный сладковатой нотой шафрана и сухой теплотой кашемировых одежд.

Для гостей это место казалось ожившей сказкой об аристократическом Востоке. Здесь подавали чай в фарфоре столь тонком, что сквозь стенки просвечивали пальцы, а серебряные подносы несли на себе сладости, приготовленные по рецептам, не менявшимся со времен Великих Моголов.

Только внутри этого особняка царила атмосфера музея, где каждый экспонат обязан находиться на своем месте. Каждая бронзовая статуэтка, каждый резной изгиб мебели из красного дерева выверялись десятилетиями. И в этом безупречном порядке не оставалось места для простой человеческой слабости – за нее здесь расплачивались презрением и изгнанием.

Папа Керима, которого Надым знал с раннего детства, был идеален во всем и носил свою безупречность как тяжелые доспехи. Каждый его жест – от плавного движения руки, легко поправляющей бархатный отворот шервани, до сдержанного наклона головы – был выверен перед виртуальным зеркалом общественного мнения. На факультете его боялись: за тихим, почти ласковым голосом декана скрывалась способность разрушить карьеру любого человека одним росчерком пера. Он правил закрытым корпусом Университета как собственной сатрапией, зная, где скрыты чужие грехи, и умело дергая за эти ниточки.

Надым поведал мне свою тайну тайн – потому что он верил мне и рассчитывал на мою помощь в защите Керима.

Надым, оказывается, давно знал о двойной жизни профессора, и знал, что за закрытыми дверями личного кабинета, когда спадала суета рабочего дня или заканчивалась пышность приемов, всевластный декан Ратхор, знаменитый доктор Ратхор становился заложником собственного страха. Измена жене не была просто романом на стороне – это был его единственно возможный глоток воздуха, судорожная попытка сбежать из тисков кланового долга. В маленькой съемной квартире, где не пахло удом и не нужно было изображать праведника, он на время переставал быть Деканом суперсекретного факультета, забывал о том, что он безупречный глава богатейшего клана.

И именно этот глоток свободы доводил его до лихорадочной паранойи. Каждый раз, когда в коридорах факультета затихали шаги, или когда телефон звонил в неурочный час, сердце Ратхора пропускало удар. Он знал: в их обществе моральный скандал – это не просто семейная драма. Это лавина. Гнев семьи жены, потеря позиций, лишение прав на спецфонды – один неверный шаг, и весь его величественный замок обрушится в грязь, превратится в прах.

Надым знал – так получилось… А также он чувствовал: здесь скрывается нечто другое, что-то еще, кроме страсти и интимных отношений мужчины и женщины.

Парень разрывался от страха, от желания помочь и от неподъемной тяжести этого знания. Он даже обрадовался возможности поделиться этой тайной, когда я завела разговор о семье Керима.

Если бы он знал, что и я, и Керим тоже знаем об этом…

Как охарактеризовал Надым маму своего товарища? Это очень сложно передать словами, потому что здесь было много эмоциональных жестов, вздохов и междометий…

Владелица древнего сундука, – начал Надым, – Камала-джи никогда не повышала голос. Во всяком случае, Надыму этого услышать не довелось. В этом не было необходимости: ее молчание весило больше, чем крик любого мужчины. Она двигалась по дому подобно прекрасной тени в своих кашемировых шалях, и тяжелые золотые браслеты на ее запястьях тихо звенели, отсчитывая ритм жизни родового особняка.

Надым был абсолютно уверен, что она знала про мужа все. Не потому, что нанимала детективов, а потому, что прожила с ним тридцать лет и научилась читать его душу по каплям пота на висках, по тому, как натянуто он улыбается за семейным ужином, по тому, как дрожит его рука, помешивая любимый кардамоновый чай.