Ирина Владимирова – Уязвимость нулевого дня (страница 5)
Сейчас перед факультетом стоят супер современные задачи. Мы изучаем социотехнику, методы психомоделирования, прогнозирование массовых конфликтов и закрытые специнформационные технологии.
Кто же выходит из стен этого учебного научного заведения?
Наши выпускники становятся элитой спецслужб, аналитиками дипломатических ведомств и управленцами, чьи имена никогда не фигурируют в открытой печати.
История и престиж Университета в целом и Закрытого факультета в частности, позволяют называть это учебное заведение не иначе как гнездом мировой науки, откуда вылетают невероятно талантливые и бесконечно образованные “птенцы” – люди, устремленные в будущее. Основанный в 1907 году королевской хартией, он всеегда был кузницей кадров для имперских и высоконаучных кругов. Сюда всегда отправляют учиться сыновей индийских раджей, пакистанских навабов, китайских гунов, арабских падишахов, европейской аристократии и прочая, и прочая…
Восточная элита чувствует себя здесь как дома: наш декан Ратхор сам когда-то окончил этот университет, поэтому для Керима поступление сюда было естественным продолжением семейной традиции.
Ну, и уж коли так зашел разговор еще немного о тайнах и значении
Закрытого факультета.
Если сам Имперский колледж – это символ высокой науки и аристократизма, то Закрытый факультет (официально – Отделение стратегических исследований и социокибернетики) – это место, о котором говорят только шепотом.
Как я уже сказала, он занимает отдельное, Северное или Викторианское крыло, отделенное от основного кампуса глухим парком и закрытым висячим мостом из непроницаемо черного материала. Поэтому в народе его еще называют “Черным корпусом”.
Почему от него веет не только таинственностью, но и страхом?
Во-первых, этому способствует полная изоляция: студентам “Черного корпуса” запрещено вести соцсети, выносить за пределы здания рабочие материалы, а также обсуждать темы лекций и своих научных работ с близкими. Каждая аудитория оснащена глушителями сигнала и защищена от прослушивания по стандартам MI6.
Во-вторых, это впечатление поддерживается его предназначением: Факультет занимается не просто наукой. Здесь разрабатываются методики информационной войны, модели поведения масс при панике, технологии скрытого психоэмоционального контроля и алгоритмы социальной социотехники. Студентов учат виртуозному управлению чужими страхами и слабостями.
Ну, а то, что под зданием Факультета, под этим самым “Черным корпусом” находятся те самые подвальные горизонты или, как их еще называют в студенческой среде, “Нимбы” – бывшие подземные картезианские кельи, переоборудованные под изоляционные лаборатории, где проводятся закрытые эксперименты по восприятию и сенсорной депривации, еще более усиливают общее впечатление.
(Керим в честь них назвал свою разработку: “Нимб”).
Ну, вот… Пока я настраивалась на нужный для науки лад и рассказывала про Универ, конечно же на меня набрела неразлучная парочка. Пока они меня еще не рассекретили, не увидели, я с удовольствием подслушиваю их разговор. Плохо, да? Но ведь интересно!!!
Они поднимаются по крутой винтовой лестнице в башенную часть библиотеки, где обожаю прятаться я. За узкими стрельчатыми окнами висит густой туман, превращающий вековые дубы кампуса в призрачные силуэты.
– Знаешь, Керим, – тихо говорит Надым, поежившись и прижимая к груди тяжелую кожаную папку. Его большие карие глаза в полумраке готического помещения кажутся совсем черными и тревожными. – Мне иногда кажется, что этот корпус…, этот факультет… он словно выпивает из людей все живое. Мы заходим сюда утром улыбающимися, а выходим с чувствами и ощущениями будто разобрали человека на детали и забыли собрать обратно.
Керим, не дойдя до башни, приостановился у тяжелой дубовой двери с бронзовым гербом факультета, ведущей в коридор. На гербе был высечен ворон с ключом в клюве – это символ того, что здесь людям даются ключи от знаний и мудрости. Он поправил шарф из тонкой шерсти и тепло улыбнулся другу:
– Надым, мы здесь для того, чтобы научиться править этим миром, а не бояться его. Папа говорит, что тот, кто знает, как устроена тьма, никогда в ней не заблудится. Мы поднимаемся к вершине, откуда виден весь мир, и нам дано изучить все ниточки, за которые он дергается… Только дергать надо с умом…
Он приложил именную карту к биометрическому считывателю. Замок щелкнул с сухим, металлическим звуком, напоминающим затвор винтовки, и тяжелая дверь бесшумно впустила их в прохладную тишину “Черного корпус”, в прохладный, пахнущий старинной кожей холл, где даже шаги охраны отдавались эхом…
Они не заметили меня.
4. Суровый уют и партийная закалка
Это я потом уже поняла, что все случайное не случайно… Я-то, наивно полагала, что мне несказанно повезло и мне потрясающе, волшебно посчастливилось попасть в святая святых науки. А вот и нет! Оказывается, я – часть огромной, хищной системы, которая по всему миру ищет неординарности и таланты. Это все длится с давних веков, просто сейчас облегчено цифровым контролем, позволяющим осуществлять постоянный и повсеместный мониторинг – сбор данных и анализ процессов.
То есть все было давным-давно предопределено. Кто-то уже писал мою судьбу.
В моей семье не было павлинов в саду, старинных персидских ковров и аромата благовоний и удового масла. Здесь все дышит скромной, строго выверенной советско-постсоветской классикой: массивный сервант с бабушкиным хрусталем, аккуратные подшивки толстых литературных и женских журналов, запах свежезаваренного черного чая с чабрецом и домашнего пирога с яблоками.
Мой папа, Виктор Петрович – бывший партийный функционер, (во всяком случае, так принято юыло считать в его ближайшем окружении), а ныне – строгий, принципиальный человек старой закалки, привыкший жить по совести и уставу. Для него порядок, дисциплина и репутация – вовсе не пустые слова. Он искренне гордится дочерью, но воспитывал меня в строгой дисциплине, не умея открыто проявлять нежность.
Я могу честно сказать, что наши отношения с отцом – это союз двух сильных умов и дружба двух сильных характеров.
Папа – человек прямой, закаленный прошлым, но без капли жесткого самодурства или каких-либо перегибов в отношении к детям. Для него я была не просто любимой дочкой, – я была главным предметом его отцовской гордости, его продолжением, лучшим собеседником и настоящим другом.
С самого детства мы общались на равных – папа рано заметил мой потенциал. Пока другие дети слушали простые сказки, мы обсуждали с ним логику, говорили об истории, читали книги об устройстве общества, о человеческих отношениях. Мы могли часами спорить на кухне под шумящий чайник, доказывая друг другу свою правоту, и в этих спорах рождалось наше взаимное уважение. Мама называла наши отношения интеллектуальным дуэтом.
У нас как-то сам собой сформировался свой особый “код” – взгляды, шутки, полунамеки. Если мне было тяжело или страшно, отец никогда не читал нотаций, а просто садился рядом, наливал горячий чай и коротко говорил: “Ну, давай разберем твою задачу по пунктам”. В этом было столько заботы и веры в меня, что казалось, нет ничего в мире такого, что невозможно решить с папиной помощью. Наш тайный язык доверия и взаимопонимания всегда вывозил меня в сложные минуты.
Папа в силу своего воспитания и характера был скуп на внешние сентиментальные проявления перед чужими, но со своей Аринушкой наедине его суровое лицо всегда смягчалось – своей широкой грубоватой ладонью он гладил меня по голове, когда я засыпала над книгами, и это прикосновение было для главным символом моей абсолютной защиты.
Мама… Мамочка… Моя ненаглядная, самая лучшая в мире мама…
Татьяна Николаевна – маленькая хрупкая женщина, на которой держится весь домашний быт и тепло. Грамотный экономист, умеющая держать под контролем не только цифры отчетности, но привыкшая сглаживать острые углы между строгим мужем и талантливой дочерью.
Атмосфера в нашей семье всегда была для меня оплотом стабильности, но внутри нередко повисало некое глухое недопонимание поколений. Отец искренне не принимал “нового мира” с его большими деньгами и чужими ценностями. Поэтому для моих родителей отпустить дочь одну в далекую страну уже было подвигом, за которым стояли ночные слезы матери и суровое молчание отца, приводящее к боли в сердце.
Я рискую попробовать честно и беспристрастно рассказать о себе, о своем характере, о непростой девочке Арине, которой выпал счастливый билет и совсем непростой шанс.
Благодаря отцовскому воспитанию я выросла человеком с феноменально прочным “внутренним компасом” – это я заявляю без всякого преувеличения.
Острый аналитический ум без сухости дан мне был от рождения: так сложились гены – говаривал мой очень умный папа. От него я унаследовала умение видеть логические цепочки и замечать детали, которые упускают другие, а какая-то совсем необычная проницательность позволяла видели намного глубже, чем все остальные.
Но если отец смотрел на мир с позиций старой партийной дисциплины, то мне удалось добавить к этому душевную чуткость и эмпатию – что не раз помогало мне по жизни.
Какие я вижу у себя недостатки? Я совершенно не умею фальшивить, или проще говоря, врать. Бескомпромиссная честность делает меня уязвимой перед людьми и не всегда приятной в коллективе, но вместе с тем дает невероятную силу: меня невозможно запугать или склонить к предательству.