Ирина Васильева – Замок из тумана (страница 6)
Ему нужно было тепло. Ему нужен был щит.
Он взял гитару. Старая акустическая «Кремона», доставшаяся от двоюродного брата, который уехал на Север пять лет назад. Гриф был испещрен царапинами, дека потерта до белизны в районе предплечья.
Толик положил инструмент на колени. Пробежался пальцами по струнам. Аккорд ля-минор прозвучал глухо и расстроенно. Одна из басовых струн дребезжала о лад.
Обычно музыка успокаивала. Гитара была старым другом, который никогда не задавал вопросов. Но сегодня шестиструнка молчала. Мелодии не рождались. Красивые переборы казались фальшивыми, театральными.
Его боли не нужны были красивые аккорды. Его боли нужен был ритм. Удар. Пульс.
Он отложил гитару на одеяло. Достал телефон. Наушники-вкладыши, спутанные в тугой узел Гордиева, легли в ладонь холодным пластиком.
Он открыл приложение FL Studio Mobile. Дешевая версия, обрезанная по функционалу, купленная на сэкономленные со школьных обедов деньги. Серая сетка секвенсора заполнила экран.
Толик надел наушники. Мир отрезало начисто. Исчез скрип паркета, исчез визг соседской дрели, исчез запах хлорки из подъезда, проникающий под дверь. Остался только черный фон программы и белая линия курсора.
Курсор моргал, ожидая команды.
Толик закрыл глаза. Он вызвал в памяти картинку: школьный двор. Чугунная ограда. Дерево. Себя, прячущегося в тени. И яркий, теплый, недосягаемый свет в центре — смеющуюся Алису.
Он протянул руку к сенсорному экрану. Палец завис над иконкой драм-машины.
Ритм должен начинаться медленно. Так бьется сердце, когда ты боишься пошевелиться.
Тап.
Бас-бочка (Kick). Глубокая, утробная. Звук падения камня в глубокий колодец.
Пауза.
Тап.
Еще раз.
Медленно. Тяжело. Монотонно. Это шаги человека, идущего домой в полном одиночестве по осеннему пустырю.
Толик начал покачивать головой. Внутричерепной метроном наконец-то нашел общий такт с машиной.
Нужно добавить снэйр (Snare). Тот самый сухой щелчок, который разбивает ожидание.
Тап-там.
Звук металлической щетки по коже барабана. Хлесткий, холодный. Как порыв ветра, швырнувший горсть пыли в лицо.
Бит начал обретать форму. Он был медленным, тягучим, депрессивным. Идеальный саундтрек для созерцания чужой радости издалека.
Толик открыл виртуальную клавиатуру пианино. Ему нужна была мелодия. Что-то простое, цикличное, въедающееся под кожу, как заноза.
Он нажал одну клавишу. Ми малой октавы. Протяжный, грустный пэда (Pad), пропущенный через фильтр эха. Нота повисла в воздухе комнаты, медленно угасая.
Через такт — та же нота. Еще через такт — си. Потом обратно в ми.
Два аккорда. Всего два. Маятник раскачивается туда-обратно. Надежда — разочарование. Близость — пропасть.
Толик сидел в темноте, освещаемый лишь синеватым светом экрана телефона. Капюшон все еще скрывал половину лица. Пальцы порхали над стеклом, выстраивая архитектуру звука.
Он забыл про ужин. Забыл про необходимость делать уроки. Забыл про физическую оболочку. Он плыл в этом ритме. Бит стал его кровью. Пианино стало его дыханием.
Где-то на пятнадцатой минуте построения лупа (цикла) он понял, что делает. Он не просто писал музыку. Он строил саркофаг. Музыкальную шкатулку, внутри которой навсегда застынет эта картина: осенний двор, чужие спины и он, прижавшийся к дереву.
Он сохранял эту боль. Законсервировал ее в цифре. Чтобы можно было достать потом, нажать кнопку «Play» и снова почувствовать этот холод в животе, потому что если боль превратить в искусство, она перестает разрушать тебя изнутри. Она становится твоим ремеслом.
Толик снял один наушник. В уши тут же ворвался реальный мир — храп отца, гул завода, далекий вой сигнализации.
Экран телефона показывал цифры: 21:45. Поздно. Слишком поздно, чтобы выходить на улицу. Да и куда идти? Стоять под ее окнами? Это было бы уже клиникой. Романтикой из дешевых сериалов.
Он положил телефон на грудь. Закинул руки за голову, глядя в потолок, где плясали оранжевые блики.
Завтра будет химия. Лидия Марковна обязательно спросит его. Он получит двойку. Родители увидят запись в дневнике. Будет скандал. Обычный вторник.
Но теперь у него было оружие.
У него был первый бит.
Глухой, тяжелый, пульсирующий болью наблюдения издалека.
И впервые за долгое время Толик почувствовал не отчаяние, а странное, злое удовлетворение. Пусть они там смеются. Пусть гречка хрустит у них на зубах. Он заберет этот звук, пропустит через эквалайзер и вернет им его завтра в наушниках. Только звучать он будет уже совсем иначе.
Как приговор.
Глава 4. Архитектура пустоты.
Утро началось не с будильника. Оно началось с вибрации. Низкой, жирной вибрации баса, которая передавалась от деревянного изголовья кровати прямо в височную кость. Толик открыл глаза в полной темноте. Семь утра. За окном еще висела густая, чернильная ночь ноября.
Телефон лежал на подушке. Экран мигал уведомлением. Разряд батареи — 12%. Всю ночь аппарат проигрывал созданный вчера луп. Толик даже не помнил, как заснул в наушниках.
Он сел, массируя затекшую шею. Во рту пересохло, язык прилип к небу. Но голова была кристально чистой. Боль вчерашнего вечера кристаллизовалась. Она больше не была аморфной массой слез и жалости к себе. Теперь у нее был размер — четыре четверти. У нее был темп — семьдесят ударов в минуту. У нее был цвет — мутно-серый, как небо над промзоной.
Толик встал. Прошел на кухню босиком, оставляя следы на холодном линолеуме. Включил чайник. Пока вода нагревалась, он смотрел на свое отражение в черном стекле окна. Призрак. Синяки под глазами стали еще темнее. Волосы стояли дыбом после ночи сна в капюшоне.
— Анатолий, — сказал он своему отражению. Голос был сиплым. — Ты превращаешься в персонажа Эдгара Аллана По. Скоро научишься разговаривать с вороном.
Отражение ничего не ответило. Оно вообще выглядело подозрительно неживым.
Дорога в школу превратилась в покадровую анимацию. Утренний город был злым и невыспавшимся. Люди бежали к остановкам, втянув головы в плечи. Толик шел, погрузившись в свой внутренний плейлист. Сегодня он включил вчерашний бит на динамик телефона, едва прикрутив громкость. Бас вибрировал в кармане куртки, синхронизируясь с его собственным сердцебиением.
Школа встретила его запахом озона от работающих тепловентиляторов и кислого кофе из учительской. В коридоре второго этажа, возле кабинета химии, уже клубилась жизнь.
Толик замедлил шаг. Инстинкт самосохранения кричал: «Обойди! Зайди через запасной выход!». Но ноги сами понесли его к центральному фойе.
Он занял позицию у стенда с расписанием. Идеальная точка обзора. Отсюда лестничный пролет на второй этаж просматривался полностью, оставаясь при этом в слепой зоне для тех, кто поднимается. Классический принцип снайперской позиции: видеть всех, не будучи видимым самому.
Они появились ровно в восемь десять. Опоздавшие. Как обычно.
Алиса спускалась по лестнице первой. Сегодня на ней была огромная мужская фланелевая рубашка в красно-черную клетку, подпоясанная тонким ремешком, поверх белой футболки. Джинсы были закатаны до середины икры, обнажая полосатые носки и тяжелые ботинки на тракторной подошве. Выглядела она так, будто сбежала со съемочной площадки гранж-клипа девяностых.
Выглядела потрясающе.
Рядом с ней, буквально наступая на пятки, шел Грач. Он что-то оживленно рассказывал, размахивая руками. Судяпо широкой улыбке Алисы — что-то действительно смешное. Она смеялась, запрокидывая голову так, что кадык на длинной шее красиво выделялся в вырезе футболки.
Толик вжался лопатками в холодный кафель стены. Рубашка мгновенно взмокла на спине.
Мечта стояла в десяти метрах от него. И она жила своей жизнью. Полноценной, объемной, стереофонической. В его жизни ей отводилась роль монофонического сэмпла, зацикленного на повторе.
Группа прошла мимо. Толик уловил обрывок фразы:
— ...и тогда физичка ка-ак прыгнет на стол! — говорил Леха, догнавший их снизу.
— Я думала, у нее парик слетит! — вторила Алиса, вытирая выступившие от смеха слезы.
Они излучали энергию. Солнечные батареи в человеческом обличье. Они питались друг другом, заряжаясь от собственных историй.
Толик чувствовал себя батарейкой старого пульта от телевизора — севшей, покрытой окислами, способной дать разве что слабую вспышку диода перед окончательной смертью.
Урок химии превратился в пытку. Лабораторная работа называлась «Приготовление раствора заданной концентрации». Концентрация соли в воде. Ирония сегодняшнего дня заставила губы Толика дернуться в подобии усмешки, от чего химичка Лидия Марковна подозрительно уставилась на него поверх очков.
— Холодов, вам весело? Может, выйдете к доске и порадуете нас формулой?