Ирина Васильева – Замок из тумана (страница 4)

— Б-бери, — просипел Толик.

Голосовые связки отказались работать нормально. Звук вышел сиплым, каркающим, похожим на скрип несмазанной петли. Он покраснел мгновенно, жар поднялся от ключиц к ушам. Кожа под капюшоном стала влажной. Он ненавидел свое тело за эту предательскую реакцию.

Алиса улыбнулась.

Это не была вежливая улыбка кассира или снисходительная усмешка королевы бала. Уголки ее губ дрогнули и поползли вверх абсолютно естественно, отчего в уголках глаз собрались крошечные морщинки-лучики.

— Ты ешь соль горстями? — спросила она, кивнув на количество солонок, которые Толик сгреб поближе к себе, создавая защитный барьер из посуды.

Вопрос повис в воздухе. Гул столовой начал возвращаться — звяканье вилок, смех, крик дежурных: «Мальчик из пятого "Б", куда пошел без сменки!».

Толик моргнул. Иллюзия лопнула. Время схлопнулось обратно в одну секунду.

Он посмотрел на свои руки. Оказалось, что в попытке защититься он схватил не только солонки, но и перечницу, две салфетки и чужой недоеденный кусок хлеба. Он сжимал их мертвой хваткой, костяшки пальцев побелели.

— Н-нет, — выдавил он и тут же разжал пальцы. Предметы посыпались на стол с глухим пластиковым стуком. Одна солонка опрокинулась. Белые кристаллы рассыпались по жирному пятну от борща, покрываясь розоватой слизью.

Толик дернулся, чтобы поднять ее, задел рукавом свой чай. Коричневая жидкость плеснула через край пластикового стакана. Прямо на распечатку текста песни, которую он оставил на столе, думая, что никто не подойдет.

— Черт, — вырвалось у него.

Он полез за салфетками, но руки тряслись так сильно, что он лишь больше размазывал чай, превращая синие строчки в лиловую кашу.

«Я так хотел жить мечтой... Я так хотел быть с тобой...» Буквы текли, растворяясь навсегда. Казалось, вместе с ними растворяется и сам смысл написанного.

— Да ладно тебе, — голос Алисы прозвучал совсем рядом.

Она шагнула ближе, обходя стол. Теперь она стояла не напротив, а сбоку. Ее бедро в темно-синей школьной юбке оказалось в сантиметрах от его плеча. Толик замер, боясь вдохнуть. Он чувствовал тепло, исходящее от ее тела. Живое человеческое тепло посреди холодного кафеля столовой.

Она взяла целую стопку салфеток из металлического диспенсера. Профессиональным движением бармена промокнула лужу. Чай впитался быстро.

— Главное, что не на кота, — тихо пошутила она.

Толик непонимающе вскинул голову.

— Ну, говорят же, нельзя плакать над пролитым молоком, — пояснила она, продолжая методично промакивать стол. — Значит, над чаем тоже можно не рыдать. Особенно если текст уже есть в голове.

Кровь отхлынула от лица Толика, оставив после себя звенящую пустоту. Она видела. Когда он читал тогда, у хлебного ларька, или писал сейчас здесь, склонившись над листом — она смотрела. Она замечала.

Все это время, пока он думал, что он прозрачный, у него был свидетель. Самый важный свидетель в мире.

— Я... я переписываю, — соврал он первое, что пришло в голову, пытаясь спасти остатки достоинства.

Алиса закончила уборку. Сложила мокрые салфетки в аккуратный комок и бросила в мусорное ведро. Звук удара пластика о пластик прозвучал в наступившей вдруг тишине (как раз мимо проезжала тележка раздатчицы) неожиданно громко.

Она вытерла руки о свою форменную жилетку.

— Напишешь лучше, — уверенно сказала она. — У тебя взгляд такой, когда пишешь... Будто пытаешься дыру в бумаге прожечь.

Она посмотрела на часы над раздачей. Большая стрелка прыгнула на цифру двенадцать. Перемена заканчивалась. Химия. Лабораторная работа, которую Толик обязательно завалит, потому что реактивы опять разворовали, а учительнице плевать.

— Мне пора, — вздохнула Алиса. — Доиграешь партию в молчанку?

Она развернулась, чтобы уйти. Поднос в ее руках качнулся, компот опасно накренился.

И в этот момент мир Толика окончательно сошел с ума.

Он сделал то, чего не делал никогда. То, что противоречило всем законам его биологии, гравитации и здравого смысла.

Он поймал ее за рукав.

Жесткая шерстяная ткань школьного пиджака. Он сжал пальцы, чувствуя под тканью тонкую кость ее предплечья.

Алиса обернулась. Быстро. Резко.

Они оказались нос к носу второй раз за три минуты. Но теперь контекст изменился. Теперь инициатором был он. Нарушитель границ. Преступник.

Глаза Алисы расширились. Золотая кайма вокруг зрачков вспыхнула ярче. Она смотрела на его руку, державшую ее рукав, потом подняла взгляд на его лицо. Капюшон немного сполз назад во время возни с чаем, открывая высокий лоб и влажную челку.

Толик открыл рот. Воздух входил в легкие, но слова застряли где-то между трахеей и языком. Все гениальные фразы, все заготовленные панчлайны, вся боль и нежность, упакованные в семнадцать куплетов, превратились в один беззвучный вопль.

Он хотел сказать: «Не уходи».

Хотел сказать: «Я вижу твои сны».

Хотел сказать: «Ты спасла меня сегодня, даже не зная об этом».

Из горла вырвался только хрип.

— У тебя... — прохрипел он. Горло пересохло. — У тебя крупа в волосах.

Это было самое идиотское, самое нелепое, самое беспомощное заявление, которое можно сделать девушке своей мечты. Гречка. Котлета оставила несколько зерен в ее густых темных прядях, выбившихся из небрежного пучка.

Повисла пауза. Такая плотная, что ее можно было резать ножом вместе с засохшим хлебом.

Леха Смирнов за соседним столом поперхнулся. Физрук Петрович перестал ругаться с завхозом. Кажется, даже холодильник на кухне затих. Вся столовая смотрела на них. На сгорбленного парня в капюшоне, вцепившегося в отличницу Лисицыну, и на саму Алису, которая не пыталась высвободить руку.

Алиса моргнула. Раз. Второй.

А потом она тихонько, мелодично рассмеялась. Не издевательски, не громко — чисто. Смех прокатился по ее горлу, как стеклянные шарики, и выплеснулся наружу.

Она подняла свободную руку и аккуратно вытащила крупинку гречки из собственных волос. Посмотрела на нее.

— Спасибо, санитарный контроль, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли яда.

Она перевела взгляд с его руки на его глаза. И снова время замедлилось.

В карих омутах не было смеха над ним. Там было понимание. Глубокое, вселенское понимание того, как трудно бывает дышать, когда рядом стоит человек, занимающий девяносто процентов твоего личного неба.

— Химия, Холодов, — мягко напомнила она. — Лидия Марковна сожрет твой журнал, если ты снова будешь пускать корни.

Она легко, двумя пальцами, коснулась его запястья — того места, где бешено пульсировала синяя вена.

— Отпусти. Пока я не заставила тебя съесть всю эту соль в качестве наказания.

Только тогда Толик понял, что все еще держит ее. Пальцы разжались, выпустив жесткий рукав. Шершавая полоска ткани выскользнула из ладони, оставив ощущение фантомного прикосновения.

Алиса сделала шаг назад. Потом еще один. Она не отвернулась сразу. Она смотрела на него еще секунду, и в этой секунде уместилась целая жизнь. Легкое движение подбородком — кивок, прощание, тайный знак посвящения в какой-то орден двоих.

Затем она развернулась и пошла к выходу из столовой. Шла она ровно, спину держала прямо, но Толик заметил, как напряжены ее плечи. Она тоже волновалась.

Дверь столовой хлопнула, впуская шум общего коридора.

Толик остался стоять у стола. В одной руке он сжимал мокрую салфетку, забыв выбросить. Другой судорожно ощупывал карман худи, проверяя, на месте ли телефон. На месте. Цельный.

Он опустил взгляд на стол.

Опрокинутая солонка. Рассыпанные кристаллы на грязном пластике. Опрокинутый чай.

И расплывшиеся фиолетовые буквы на тетрадном листе.

«Я так хотел жить мечтой...»

Чернила растеклись, превратив первую строчку в бесформенную кляксу.

Толик осторожно, самыми кончиками пальцев, взял лист бумаги. Поднес к лицу. Принюхался. Бумага пахла дешевым чаем, школьной столовой и чем-то еще. Чем-то неуловимо сладким. Яблоком и корицей. Запах въелся в волокна целлюлозы намертво.

Он закрыл глаза. Воспроизвел кадр. Карий цвет. Золотая кайма. Крупинка гречки, катящаяся по щеке.