Ирина Васильева – Грань безумия (страница 1)
Ирина Васильева
Грань безумия
Глава 1. Добро пожаловать...Евгений.
Сентябрь в этих краях — это не время увядания, а скорее медленная агония природы, её затянувшаяся, мучительная смерть. Воздух, густой и холодный, пах прелой листвой, влажной землей и чем-то еще — неуловимым, сладковато-гнилостным, словно дыхание старого склепа. Александр Воронцов стоял на вершине холма, у подножия которого, в чаше из почерневших от времени лип, покоилась усадьба. Он добирался сюда почти сутки: сначала поездом до забытой богом станции, потом на дребезжащей телеге с угрюмым возницей, который высадил его на развилке и, не сказав ни слова, хлестнул лошадь, растворившись в промозглом тумане. Александр остался один на один с этим пейзажем, и с каждой минутой решимость, гнавшая его из душного Петербурга в эту глушь, таяла, как утренний иней.
Ему было тридцать два года, и последние три из них он провел в попытках убежать от самого себя. Смерть отца, а затем и матери оставила его единственным наследником не только титула и родового имени, но и того невыносимого бремени, что зовется одиночеством. Усадьба на холме была последним пристанищем его предков по материнской линии — Воронцовых. Отец всегда отзывался о ней с презрением, называя «гнилым зубом» и «кладбищем для живых денег». Но для Александра это было не просто имение. Это был последний шанс зацепиться за что-то реальное, за корни, уходящие в землю глубже, чем его собственное отчаяние. Он надеялся, что тишина этих стен поможет заглушить гул в его собственной голове.
Усадьба не выглядела руинами. Это было хуже. Это был монумент запустению. Двухэтажный особняк из красного кирпича, покрытый пятнами лишайника и мха, возвышался над парком. Высокие стрельчатые окна с мутными стеклами слепо смотрели на мир. Часть крыши провалилась, обнажив темные ребра стропил, похожие на скелет гигантского зверя. Слева от главного входа возвышалась башня с обвалившимся шпилем, напоминавшая сломанный зуб. К парадному крыльцу вела когда-то широкая аллея, теперь же она представляла собой две колеи, заросшие жесткой травой и чертополохом.
Александр поправил ремень дорожной сумки на плече и начал спуск. Под ногами чавкала грязь. Он подошел к массивной дубовой двери, окованной ржавым железом. Замка не было — лишь толстая цепь с огромным амбарным замком валялась тут же, на ступенях. Кто-то уже был здесь до него? Или замок просто не выдержал времени? Он толкнул дверь. Она поддалась с протяжным, душераздирающим скрипом, от которого у Александра по спине пробежал холодок. Звук был не просто неприятным — он был живым, полным вековой обиды и злобы.
Внутри царил полумрак, который не мог разогнать тусклый свет пасмурного дня, с трудом пробивавшийся сквозь грязные окна вестибюля. Воздух здесь был спертым и тяжелым, но Александр уловил еще один запах — запах старой бумаги и пыли. Это было странно обнадёживающе.
Он оказался в огромном холле с высоким потолком, уходящим во тьму второго этажа. Прямо перед ним уходила наверх широкая лестница с резными перилами, покрытыми слоем серой пыли такой толщины, что они казались бархатными. На первой же ступеньке лежал ворох сухих листьев, занесенных ветром через разбитое окно второго этажа. Справа и слева от лестницы располагались арочные проходы в анфиладу комнат.
Александр сделал несколько шагов вперед. Его собственные шаги звучали оглушительно громко в этой мертвой тишине. Он остановился и прислушался. Ничего. Ни шороха мышей, ни треска оседающего дерева — лишь глухая, ватная тишина и стук собственного сердца.
— Ну что ж... — его собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно.
Он снял сумку и поставил её на пол у подножия лестницы. Первым делом нужно было осмотреться и понять масштаб разрушений. Он выбрал правый проход.
Комната оказалась столовой. Длинный дубовый стол занимал почти всё пространство. Вокруг него стояли стулья с высокими спинками, словно гости замерли в ожидании начала трапезы тысячелетней давности. На столе всё ещё лежала посуда: фарфоровые тарелки с сеточкой трещин от времени, серебряные приборы, потускневшие и покрытые патиной. В центре стола стояла запыленная ваза с давно высохшими цветами, превратившимися в труху.
Александр подошел ближе и провел пальцем по краю тарелки, оставляя четкий след в слое пыли. — Кто-то накрыл стол к ужину... и просто ушел? — прошептал он.
Внезапно ему стало не по себе от этой застывшей сцены. Ему показалось, что если он резко обернется, то увидит бледные лица хозяев дома, бесшумно сидящих на своих местах и смотрящих на него пустыми глазницами.
Он быстро вышел из столовой и прошел в следующую комнату — библиотеку.
Это было сердце дома. Огромный зал от пола до потолка был заставлен книжными шкафами из темного мореного дуба. Запах старой кожи и бумаги здесь был настолько густым, что казался почти осязаемым. В центре комнаты сиротливо стоял глобус на бронзовой подставке, а рядом — глубокое вольтеровское кресло с лопнувшей обивкой, из которой торчали пружины и конский волос.
Александр медленно пошел вдоль стеллажей. Его пальцы скользили по потертым корешкам книг: энциклопедии Брокгауза и Ефрона, собрания сочинений классиков в кожаных переплетах с золотым тиснением, какие-то технические справочники позапрошлого века... И тут он увидел это.
На одном из столов у окна лежала стопка бумаг. Не книг — именно бумаг: писем, перевязанных выцветшей голубой лентой, и несколько отдельных листов, исписанных мелким, аккуратным почерком черными чернилами. Пыль здесь была потревожена меньше, чем в остальном зале.
Любопытство пересилило тревогу. Александр подошел к столу и осторожно коснулся верхнего письма в стопке. Бумага была хрупкой на ощупь. Он развязал ленту — шелк рассыпался в пальцах трухой — и взял одно из писем.
Оно было адресовано «Моему дражайшему Евгению».
Сердце Александра пропустило удар. Евгений Воронцов — так звали его прадеда по материнской линии. Он умер задолго до рождения Александра, но мать иногда упоминала его как «того самого дядю Евгения», который сошел с ума и заперся в родовом имении.
Александр развернул пожелтевший листок.
Александр судорожно сглотнул. Шифр? Какое слово?
Он быстро просмотрел другие письма в стопке. Все они были написаны одной рукой — летящей, нервной скорописью человека, который пишет быстро, боясь упустить мысль или быть прерванным. Это были ответы Евгения своему таинственному корреспонденту.
Руки Александра дрожали так сильно, что буквы плясали перед глазами. Это были не просто письма больного человека своему другу-скептику. Это была хроника падения в бездну.
Он отложил письма и взял отдельные листы. Это были записи самого Евгения Воронцова — отрывки из дневника или черновики писем?
«Они называют это "Гранью". Это не место на карте или точка на компасе. Это состояние разума... или его отсутствие. Тот порог, за которым разум перестает быть крепостью и становится тюрьмой для своего владельца».
Слово «Грань» повторялось снова и снова.
Внезапно Александр замер. Ему показалось... Нет, он был уверен! Он услышал звук со стороны вестибюля. Тихий шорох ткани по каменному полу? Или просто осыпалась штукатурка?
Он застыл на месте, боясь пошевелиться и даже дышать. Тишина вернулась.
«Это просто нервы», — попытался успокоить он себя. «Я начитался этих безумных записей в пустом доме». Но разум отказывался верить логике.