Ирина Валерина – Там, за огненной рекой (страница 5)
Она улеглась в кровать прямо в одежде, даже куртку снимать не стала. Какая уже разница, ведь всё это не более чем условности, её личные иллюзии, с которыми она до сих пор не рассталась. Пуговицы, швы, ткань – всё это было лишь игрой разума, попыткой сохранить видимость порядка в мире, который перестал подчиняться привычным законам.
Теперь, с новым знанием и пониманием, что её мир изменился безвозвратно, хвататься за обноски старых смыслов было уже глупо.
Она провела пальцами по грубой ткани одеяла – но было ли это одеялом? Всё, за что она здесь держится – лишь тени прежней жизни, смутные образы, всплывающие из глубин памяти, чтобы создать иллюзию уюта. Жалкая попытка притвориться, словно всё это ещё имеет значение… Ну в самом деле, хватит уже. Есть, пить, надевать на себя какие-то вещи (точнее, представления об этих вещах, образы, существующие сейчас только в уцелевших кладовках её ущербной памяти) – что может быть бесполезнее? Пожалуй, только сон…
С этой мыслью Лиля и уснула – как обычно, без сновидений. Устала потому что. Да и любила она поспать, всегда любила.
И хорошо, что уснула. Вовремя.
За окном второго этажа, медленно выплыв из тумана, замаячила большая голова с длинным, загнутым кверху тонким носом, похожим на сучок. Белёсое, словно вытканное из морочной пелены чудище прижало ладонь с несоразмерно длинными, очень тонкими пальцами и провело по стеклу острыми когтями. Раздался противный, скрежещущий звук, будто кто-то пилил ножовкой кость.
После, жадно уставясь на спящую провалившимися глазами, оно прильнуло к окну с такой силой, что затрещала деревянная рама. Стёкла задрожали, готовые рассыпаться. Плоская морда чудища исказилось гримасой, в которой смешались голод и странное, почти человеческое любопытство.
Но тут свеча в лампадке вспыхнула ярче, маленькое пламя, качнувшись, весело заплясало на кончике фитиля – и в комнате на мгновение стало светлее. Тени отшатнулись, а ужасающая физиономия, резко отпрянув от окна, канула обратно в туман, словно её отбросило невидимой силой.
Лиля глубоко вздохнула во сне, даже не подозревая, как близко подобралась к ней тьма.
Где-то там, на большой реке, кашлянув пару раз, уверенно затрещал лодочный мотор. Тот, кто плыл по водам этого странного мира, не боялся ни тумана, ни того, что скрывалось в его глубинах.
Посмертие продолжалось.
Ночной мир за окном жил своей собственной жизнью, полной шёпота, теней и всего того, что ждало нужного часа, чтобы явить себя во всей непостижимой странности.
Потом, через вечность, бледный и водянистый свет втёк в дом сквозь запылённые стёкла, и наступило утро.
Проснувшись, Лиля сразу вспомнила вчерашнее приключение – и поняла, что ничего не боится. Как бы странно это ни звучало, но осознание факта собственной смерти разом её стабилизировало. Это было похоже на то, как если бы после прыжка в тёмную бездну она ударилась ногами о дно – и обнаружила, что на нём можно стоять. Всё непонятное и пугающее получило объяснение – и тем самым утратило над ней власть.
К тому же самое худшее с ней уже произошло. Она умерла. Перешла черту. И теперь, оказавшись на другом берегу, свободна от всех обязательств и привязанностей, а значит, вольна делать с собой что пожелает. Эта мысль наполняла её неожиданной лёгкостью, почти эйфорией. Прошло безразличное оцепенение, в которое она, как муха в паучий кокон, была завернута все три недели пребывания здесь. Тело больше не казалось чужим, мысли – вязкими и беспомощными. Она снова чувствовала себя собой – пусть и совсем другой, новой версией.
Воду из-под крана Лиля решила больше не пить. Пусть сами своим забвением упиваются, а с неё хватит! Мысль это была резкой, почти грубой, но именно тем и нравилась – она снова могла злиться, могла сопротивляться. Ей хотелось двигаться, что-то менять, перекраивать, а то и ломать до основания.
Возврата назад не было, мосты полыхали за её спиной. Точнее, один мост, гори он синим пламенем вместе со своей смородиновой калиной! А раз так, то и смысла смотреть в сторону реки не было никакого. Оттуда никуда не выйти.
Пора разобраться с домом – и двигаться дальше, куда бы дорога ни вела.
Спальня и кухня, совмещённая с небольшой гостиной, давно были изучены вдоль и поперёк, поэтому Лиля засучила рукава и полезла на чердак. Лестница скрипела под ногами, но теперь этот звук не заставлял её вздрагивать. Она и лампадку прихватила, света много не бывает. Да и тепло от неё… Пламя по-прежнему горело ровно, хотя свеча, казалось, совсем не уменьшалась.
На чердачной двери висел массивный замок, покрытый слоем пыли и паутиной. Однако взявшись за него, Лиля с удивлением обнаружила, что он не заперт: дужка просто была вдета в отверстие, но не замкнута. Кто-то сделал вид, что закрыл дверь, но не стал запирать по-настоящему. Какие бы тайны чердак ни таил, хранить их за семью печатями явно не планировали. Вот и славно.
Она толкнула дверь вперёд.
Внутри оказалось не особо темно, но совсем неуютно: просторно, гулко и сквозисто. Воздух здесь был сухим и стоячим, пахнущим древесной трухой и чем-то ещё – сладковатым, затхлым. В стыках между брёвен тонко свистел ветер. Сквозь щелястую крышу нехотя вливался дневной, но безнадёжно сумеречный свет, который не высвечивал, а лишь подчёркивал полумрак.
Лиля порадовалась собственной предусмотрительности и аккуратно покачала лампадкой из стороны в сторону. Огонёк дрогнул, и заострённые тени порскнули по углам, будто испуганные зверьки.
Немного побродив в полутьме и осмотревшись, она нашла прямоугольный, метров полутора в высоту предмет, затянутый мрачным похоронным крепом. Плотная ткань была покрыта толстым слоем пыли, но под ней явно угадывались твёрдые очертания.
Сердце внезапно застучало чаще. Лиля потянулась к покрывалу. Под пыльным покровом обнаружилось зеркало: старое, с частично помутившейся амальгамой.
Лиля подняла лампадку повыше – и сделала шаг навстречу себе.
Но увидела вовсе не своё отражение.
Зеркало оказалось окном: мутным, подёрнутым дымкой, но открывающем… жизнь. Лиля увидела просторную светлую комнату с бежевыми стенами, изогнутый подковой большой диван под эркерным окном, круглый стол со стеклянной столешницей… Всё было уютным, знакомым… и одновременно чужим, далёким, словно увиденным через толщу воды. Окна закрывали плотные шторы, но сквозь щели пробивался рассеянный свет – день там, снаружи, явно был солнечным, ярким, совершенно непохожим на вечные сумерки её нынешнего мира.
На диване сидела ухоженная немолодая женщина, одетая в чёрное траурное платье. Её пальцы, тонкие, с аккуратным маникюром, нервно теребили край платка. Она горько плакала, то и дело поднося платок к глазам. Возле её ног вертелась полосатая кошка, тёрлась и утробно мурлыкала, будто хотела утешить.
Постепенно рыдания стали глуше. Глубоко вздохнув, женщина потянулась к столу, взяла электронную фоторамку и принялась медленно скроллить, вглядываясь в изображения. На экране мелькали радостные лица, детские улыбки, праздники, поездки на море. Лиля в выпускном платье. Лиля с котом на руках. Лиля, смеющаяся, зажмурившаяся от солнца… На всех фотографиях она казалась такой счастливой…
Лиля потянулась к мутному зеркалу и осторожно прижала ладонь. Стекло обдало ледяным огнём – будто обожгло и обморозило одновременно. Она не чувствовала боли, но тело содрогнулось от этого прикосновения.
Лицо женщины казалось таким знакомым, таким родным… Это же… Это могла быть только…
«Мама… Мамочка!» – хотела она позвать, но горло свело спазмом. Голос не слушался, губы не шевелились. Слова в ней окаменели, застряли где-то в груди, тяжёлые и бесполезные.
Продолжая смотреть на фотографию, женщина прошептала что-то и прижала рамку к бескровным губам. Губы дрожали. «Прости…»? Кажется, мама сказала «прости»?
Лампадка в Лилиной руке вспыхнула жарким светом. Пламя рванулось вверх, слепяще осветив всё вокруг.
Кошка вскинула голову, уши её прижались к черепу, зрачки расширились до предела. Она яростно зашипела, не сводя глаз с зеркала.
Женщина вскочила с дивана и подбежала к ней.
– Пуша, ты видела, да? Видела? Вспышка! Это Лилечка приходила!
Её голос звучал одновременно радостно и отчаянно. Руки дрожали, когда она протянула их к стеклу, пытаясь коснуться того, кто смотрел на неё из зазеркалья.
Кошка начала громко завывать, встопорщила шерсть, выгнулась коньком-горбунком, но подходить к зеркалу не рискнула. Задрав хвост, она пятилась к выходу, продолжая громко шипеть. Глаза её горели двумя зелёными огоньками.
Женщина по ту сторону амальгамы всматривалась в стекло с любовью, нежностью и такой нескрываемой виной, что лицо Лили мучительно искривилось. Она видела мамины глаза: тёмные, полные слёз, видела морщинки у губ, седину в волосах. Видела, как та сжимает и разжимает пальцы, будто пытается ухватиться за что-то неосязаемое.
Лиля уже поняла, что мама не может её увидеть. «Видеть» она могла лишь через призму памяти, и тогда лампадка реагировала вспышкой света на её яркие воспоминания. Но саму Лилю – нет. Никогда.
От маминого дыхания зеркало с той стороны запотевало, а со стороны Лили, несмотря на все её старания, оставалось незамутнённым, безжизненным.
Лиля погладила её по голове. Точнее, стекло холодное погладила, но как будто бы маму.