Ирина Валерина – Там, за огненной рекой (страница 7)
Чудище явилось как по расписанию. Долго бродило под окнами, вздыхая и мелко дрожа костистым своим, нескладным телом, однако в окна больше не лезло. Оно таскалось сюда уже которую ночь подряд, но соваться в дом боялось. Здесь вкусно пахло: чем-то ещё не отжившим. Это вкусное хотелось поглотить, присвоить, но голод пока не грыз нутро, так что не было нужды спешить. Полноценным разумом существо не обладало, но имело длительный опыт пребывания в тумане и хорошо понимало, как важно быть осторожным.
Набродившись с обратной стороны дома и ничего полезного не обнаружив, чудище перебралось к фасадной части. Лезть в дом оно не пыталось: знало, что даже незапертая дверь для него непреодолима. Вот если бы вкусное, которое сейчас тут обитает, оставило дверь открытой – ну хотя бы крошечную щель – это можно было бы счесть приглашением. И тогда… Существо мечтательно облизнулось. Но тут же сморщилось в обиженной гримасе, дёрнуло острым носиком, вспомнив боль, причинённую ему нестерпимо ярким, жгучим светом, который вчера завёлся в доме.
Тут существо насторожилось, повело головой, впитывая расширившимися ноздрями новый, волнительный запах. Взяв след, в три прыжка оно оказалось под кривым деревом с повисшими ветвями. Там, у извитого ствола, лежало нечто невероятное: тот самый перепутанный моток, который Лиля выбросила днём.
Великий дар был благоговейно принят. Тонкие гибкие пальцы, напоминающие паучьи лапы, запорхали, распутывая сплетения грубой нити. Работа спорилась. Существо гудело на одной ноте песню счастья. Смотав пряжу в несколько клубков, оно расшатало и выдернуло из пальца ноги длинный изогнутый коготь и принялось вязать. Накидывая столбик за столбиком, чудище бормотало – безостановочно, как заевшая в патефоне пластинка: «…яд-я-а, яд-я-а-а…», словно пыталось вытолкнуть из себя давно забытое слово. Коготь ловко скользил между нитями, создавая причудливые узоры, а существо всё бормотало и бормотало, поглощённое странным, почти человеческим творческим порывом.
ГЛАВА 3. УХОДЯ, НЕСИТЕ СВЕТ
Проснувшись уже со светом, Лиля глянула в окно – и остолбенела. Привычный утренний сумрак, проходя через внезапно возникшую преграду, сплетал на полу причудливый теневой узор. Лиля подскочила к окну и увидела, что стекло снаружи оказалось затянуто криво связанной сетью. Переплетения её были неровными, хаотичными, словно их создавали в спешке или же впервые пробуя новое ремесло. Грязновато-серые с рыжеватыми прожилками нити выглядели точь-в-точь как тот противный моток, который она вечером выбросила под иву.
Лиля бросилась к другому окну и обнаружила на нём точно такую же конструкцию. Сердце забилось чаще. Через несколько минут она убедилась, что все окна в доме подверглись аналогичному рестайлингу, а дверь удостоилась особой чести и оказалась заплетена нитками столь густо, что дорогу на волю пришлось прорубать кухонным ножом.
Она яростно вонзала лезвие в плотные переплетения, нити сопротивлялись, пружинили, но постепенно поддавались. «Да что ж тут такое творится, а?» – мысль крутилась в голове, горячая и колючая, как эти проклятые нитки.
Дрожа от ярости, Лиля допилила путь к свободе и наконец-то выскочила на улицу. Обойдя дом, она обнаружила странные следы, которые вели от реки к дому, петляли под окнами, а затем терялись в сухой траве. Они походили на куриные – вот только размер отпечатка наводил на мысли, что «курочка» та была размером с императорского пингвина. А с учётом того, что «неизвестный науке зверь» умел плести сети (которые Лиля, на минуточку, первым делом обнаружила на окнах второго этажа), стоило предположить, что он обладал развитыми пальцами и умел ловко лазать по стенам. То есть когти там были хищные, ухватистые…
Лилю передёрнуло от внезапного озноба.
Ноги сами принесли её к искорёженной иве, под которой она вчера оставила грязную пряжу. Ниток там, конечно, уже не оказалось, зато по переломанному сухостою стало понятно, где чёртова «птичка» заседала этой ночью. И сети плёла именно здесь, судя по обрывкам пряжи, которые цеплялись за кору, как паутина.
Ну и как это понимать? Её что, как муху, пыталась склеить подобием паутины неизвестная тварь из тумана?
Лиля вспомнила, как накануне в сумерках возвращалась с реки и слышала вкрадчивый, целенаправленный шорох, словно за ней кралось какое-то существо. Тогда она списала это на ветер, на игры воображения. Получается, оно объявило на неё охоту?
Ну уж нет! Пусть только попробует к ней сунуться!
Полная решимости, Лиля вернулась в дом. Внутри было тихо, даже качалка стояла, как вкопанная, притворяясь всего лишь предметом мебели, но это мнимое спокойствие Лилю уже не могло убаюкать. Она угрюмо уставилась на демоническое кресло, потом, одобрительно кивнув внезапно пришедшей в голову мысли, подошла к нему и, схватив за резные ручки, потащила к выходу.
Через минуту, несмотря на протестные стоны и скрипы, кресло-качалка было выдворено на крыльцо. Лиля пожелала ему ни в чём себе не отказывать и демонстративно захлопнула дверь.
Пора было заняться серьёзным делом.
Сосредоточенно хмуря брови, она собрала на столе все подручные средства, мало-мальски подходящие под нужды самообороны. Улов был, прямо сказать, не густ: вилка, нож, маникюрные ножницы и набор швейных иголок.
Она взяла в руки тупой столовый нож, повертела его. Лезвие тускло блеснуло. Осознав абсурдность своих приготовлений, Лиля вздохнула.
Что, ну что она могла здесь сделать – одна, без помощи?
За окном вкрадчиво шевельнулся туман, и где-то в его глубине раздался долгий скрипучий звук – словно что-то точило когти о камень.
Холщовая торбочка на боку внезапно зашевелилась, будто там волчком завертелся мелкий зверёк. Лиля почувствовала, как ткань напряглась под её пальцами. Она запустила руку и вытащила клубок.
Он изменился за ночь – кажется, немного подрос, точнее, распушился. Нити его теперь переливались тёплыми оттенками: светло-серым с рыжими искорками, словно осенние листья в паутине.
Встрепенувшись, клубок с силой оттолкнулся от её руки, пролетел в прыжке приличное расстояние между кухней и прихожей, приземлился и подкатился ко входной двери.
Там он замер, как будто прислушиваясь. Потом нетерпеливо подпрыгнул несколько раз на месте, словно требовал открыть ему дверь. Его движения были настолько выразительными и живыми, что Лиля рассмеялась – первый раз за долгие дни.
Подбежав к нему, она осторожно толкнула дверь вперёд.
Клубок закрутился юлой, демонстрируя радость от понимания, и скользнул на волю. На пороге он повертелся вокруг своей оси, как стрелка компаса, попавшая в магнитную аномалию, затем резко соскочил с крыльца и принялся прыгать на одном месте, явно указывая направление.
Стало понятно, что таким образом он подзывал её к себе. А ещё Лиля поняла, что клубок предлагал ей уйти отсюда.
И себя, выходит, навигатором назначил…
Лиля прикусила губу.
А, была не была! Что ей терять?
Всё нынешнее имущество – лампадка да яблоко – были при ней, в холщовой котомке. В доме ей больше нечего было искать и ничто её здесь не держало.
Не раздумывая далее, Лиля шагнула с крыльца.
Дверь, распахнутая настежь, медленно закрылась сама по себе. В замочной скважине дважды щёлкнул ключ. Изнутри. Характер у этого дома был тот ещё, вредный, в чём Лиля, в общем-то, и не сомневалась, но эта демонстрация расставила последние точки.
Качалка на крыльце раздражённо проскрипела вслед: хотелось бы думать, доброе напутствие, но, уже зная её злонравие, Лиля не сомневалась, что это было пожелание не возвращаться.
Впрочем, в том имелся смысл. Возвращаться – всегда и везде – плохая примета.
В посмертии движение возможно только вперёд.
Наверное.
Лиля упрямо выдвинула подбородок. Узнаем. Всё узнаем и даже «сову эту мы разъясним»!
Она ушла не оглядываясь – так же, как в жизни, когда уходила оттуда, где ей становилось невыносимо. Лиля была неудобной женщиной: её «хватит» означало жирную и окончательную точку без возможности превращения в запятую. Многоточия она тоже не жаловала. Уходя, всегда знала, что за её спиной мосты сгорают до основания – потому что сама же их и поджигала.
Но на этот раз обошлось без пироманских аффектов.
Вскоре после её ухода, медленно перекатывая клубы, в дом анакондой вполз туман, заполнил собой все комнаты, включая чердак, и жадно вобрал в себя малейшие следы её пребывания.
Туман никогда не бывал сыт. Как всякая пустота, он жаждал наполнения – и не был способен что-либо действительно принять.
Когда, так и не насытившись, он выполз на улицу, дом выглядел абсолютно чистым и нежилым – точнее сказать, неживым: стерильным, как операционная, и готовым к приёму следующего постояльца.
Лиля об этом не знала и безоглядно шагала вперёд. Перепутье для неё в любом случае завершилось, так что всё, что осталось за спиной, значения уже не имело.
Возможно, ей стоило хотя бы сейчас изменить своей привычке не оглядываться на прошлое, но даже если она и решила бы это сделать, густой туман не позволил бы разглядеть бесшумно крадущуюся вслед за ней нескладную, ломаную фигуру на тонких птичьих лапах.
Так что, наверное, к лучшему, что она никогда не оглядывалась. Чудище, в отличие от неё, прекрасно ориентировалось в тумане.
Клубок прыгал себе и прыгал, оставляя за собой едва заметную, пунктиром подсвеченную дорожку. Расстояние между ними не превышало пяти шагов, но время от времени Лиля почти теряла из виду свой «навигатор» – густой молочный туман накатывал волнами, обволакивал её босые ноги, цепкими щупальцами обвивал лодыжки, будто хотел удержать, поглотить, сделать своей частью.