Ирина Ваганова – Одинокая свеча Берегини (страница 7)

Алексей поговорил с косарями, с пастухом, даже к старосте во двор заглянул и поинтересовался у немолодого, но подвижного дядьки всё ли тихо-спокойно в Баяках, не вредят ли жителям потусторонние силы. Крестьяне отвечали уважительно, на беды и напасти не жаловались, удивлялись, что господин беспокоится за простой люд, благодарили. А сами, наверняка, стоило отойти, качали головами, с мыслями, что барам совсем заняться нечем, маются от безделья, да других отвлекают.

Погода стояла пасмурная, от реки тянуло прохладой, прошлись вдоль берега да повернули обратно в графское поместье.

– Что-то вы печальны, Оливия Дмитриевна? – посочувствовал провожатый. – Огорчились, что ничего нового не выяснили?

– Вовсе нет, – вздохнула девушка, – я рада, что пока эти места не столкнулись с ужасами. Значит, будет время подготовиться. Савватий обещал сообщить мне подробности, когда сам что-то узнает.

– Как сообщить? Письмом?

– Этого я не знаю. Не думаю, что письмом. У святых отцов другие способы общения.

– Вещие сны? – лукаво подмигнул Оливии офицер.

Она остановилась и строго посмотрела на него:

– Вот вы шутите, Алексей Алексеевич, а я так и не решаюсь рассказать вам про нынешний сон. Не хочется, чтобы вы посмеялись надо мной.

Молодой граф сразу стал серьёзным:

– Страшный сон? Поделитесь, я не стану ёрничать.

– Страшного ничего не было, – задумчиво покачала головой девушка. Она присела, сорвала ромашку и начала отрывать лепестки, будто гадая: надо ли поделиться с Алексеем удивительным видением, или нет.

Офицер отнял у неё цветок, отбросил в сторону и бережно сжал руки Оливии в своих ладонях:

– Умоляю, расскажите всё, я чувствую, что это важно.

Она кивнула, закрыла глаза и, забыв отнять у молодого человека свои руки, пересказала свой сон во всех подробностях.

– Она была совсем-совсем живой, граф! Очень страдала, что не знает как вернуться домой. Будто помнит о родине исключительно в глубоком сне, а пробудившись, живёт чужой жизнью.

– Как странно…

– Я побоялась рассказать об этом Николаю Владимировичу. Вдруг это всколыхнёт его ещё не утихнувшее горе.

– Вы всё правильно сделали, Оливия! – воскликнул офицер и тут же исправился: – Оливия Дмитриевна, простите, я взволнован.

– Что вы, Алексей Алексеевич! – улыбнулась девушка. – Я выросла в простой обстановке, а последние годы практически в нищете. Привыкла, что все называют меня по имени.

– А в семье как к вам обращаются?

– Олишка. Или птичка.

– Птичка, – лицо Алексея озарила счастливая улыбка. – К вам очень подходит. Позволите и мне так вас называть?

– Извольте, если желаете.

– А вы меня Алёшей. Договорились?

– Что вы! Я не смею…

– Хотя бы когда мы одни. Пожалуйста!

– Хорошо, Алёша. Так что нам делать? Вы, как племянник, сможете заронить графу мысль поискать следы Гликерии?

– Не уверен, что это не принесёт вреда. Лучше сделаем так: я подниму все возможные связи, постараюсь раздобыть всю информацию о той аварии, узнать о судьбе выживших. Быть может, сумею найти следы девушки примерно того же возраста, потерявшей память.

– Вы хотите заняться розысками, а уже потом, когда что-то станет известно, рассказать Николаю Владимировичу?

– Верно. Мой приятель по гимназии живёт в Париже, я сегодня же напишу ему и попрошу просмотреть газеты за тот период и найти статьи, где говорится о поисках родни потерпевших.

– Допускаете, что сообщение о смерти Гликерии было ошибочным?

– Вполне. Дело в том, что трупы опознавали по документам. Их нашли в сумке Аглаи Андреевны. В сутолоке вполне могли принять изуродованное тело молодой девушки за её дочь. В то время как Гликерия…

– Например, беседовала с попутчиками из другого купе.

– Или пошла к проводнику с каким-нибудь вопросом.

– Как было бы хорошо найти её живой!

– Не будем радоваться преждевременно, птичка, – улыбнулся девушке Алексей, – но надежда есть. Я тоже верю вашему чудесному видению и почти не сомневаюсь, что кузина жива.

Глава 4. Жизнь в имении и первые видения

Отъезд Алексея Алексеевича из имения дядюшки огорчил всех. Казалось, источник оптимизма и надежды, бивший все эти дни, оживлявший и освежавший душную августовскую атмосферу, внезапно иссяк, заставляя оставшихся в особняке мучиться жаждой. Прощаясь с Оливией, молодой граф обещал часто-часто, насколько это возможно, присылать ей письма и просил отвечать хотя бы на каждое четвёртое.

– И коротайте время за книгами, милейшая Оливия Дмитриевна, – наставлял он, перебирая книги на письменном столе, – дядина библиотека – предмет зависти всех окрестных помещиков. Кстати, я привёз ему в подарок «Похождения Жиль Блаза из Сантильяны» французского писателя Алена Рене Лесажа. Этим романом зачитываются все!

– Но я не знаю французского, – покачала головой девушка.

– В таком случае могу посоветовать «Ивана Ивановича Выжигина»! Осторожный Булгарин учёл ошибку Василия Трофимовича Нарежного – автора «Российского Жилблаза», яростно ругавшего масонов, чем взбесил самого графа Разумовского. Фаддей Венедиктович ограничился мелочами: пьянством, развратом и взятками. Первое издание «Выжигина» расхватали за неделю, пришлось печатать второе. Более того, в переводах этот роман разошёлся по Европе.

– Благодарю за советы, Алексей Алексеевич, но не уверена, что хочу читать про пьянство и разврат.

– Хорошо, кажется, я понял ваши вкусы, барышня. В таком случае предлагаю вам первый исторический роман России – сочинение Загоскина, которого, между прочим, хвалил сам Пушкин!

– И о чём там говорится? – заинтересовалась Оливия.

– Сюжет – не оторвётесь! Польский подданный влюблён в русскую боярышню, которая отвечает на его чувства взаимностью, но сосватана другому. Роман отлично передаёт исторический колорит, там нашлось место большой политике, скандалам, интригам, дружбе и вражде высшей пробы.

– Обязательно почитаю, – кивнула девушка, заранее сочувствуя героине, которую просватали против её воли.

– Барин! – в библиотеку заглянул Фролка. – Экипаж заложили, багаж погрузили, Николай Владимирович говорит: пора ехать.

– Иду! – отозвался Алексей, не оборачиваясь, а когда служка убрался за дверь, посмотрел на Оливию, став вдруг печальным: – Так не хочется расставаться с вами, птичка моя.

Девушка подняла на молодого графа полные слёз глаза, мигом позабыв и разговоры о литературе, и неловкость, которую часто испытывала рядом с блестящим офицером.

– Я буду скучать, Алёша, и ждать ваших писем.

– Позволите поцеловать вас на прощание?

– Ах! – испугалась Оливия. – Это неправильно! Я вам не ровня, граф!

– Пустое! – Алексей решительно шагнул вперёд, крепко обнял её и долго, сладко целовал.

Едва получив свободу, девушка отшатнулась и, борясь с головокружением, ухватилась за край столешницы. Оливия чувствовала, как побагровели её щёки – кровь прилила к лицу. Понимала, что надо что-то сказать, убедить графа в том, что он ошибочно принял её симпатию за нечто большее, но не смогла вымолвить ни слова. Лишь отрицательно покачала головой в ответ на вопрос, соблаговолит ли птичка выйти на крыльцо и помахать вслед уезжающему офицеру.

Дождавшись, когда шаги Алексея стихнут, она пересекла комнату и замерла около окна, сдвинув в сторону однослойную штору и выглядывая во двор. Молодой граф тепло обнял своего дядюшку и запрыгнул в коляску. Только потом посмотрел на окно библиотеки, кивнул и поднял руку в знак прощания. Оливия тоже помахала, а когда экипаж тронулся, осенила его крестным знамением.

***

Присутствие в поместье молодой воспитанницы благотворно повлияло на графа Вязьмитинова. Николай Владимирович всерьёз озаботился образованием барышни. Они занимались французским языком, осваивая азы, чтобы, находясь в светском обществе, барышня могла не растеряться и ответить хотя бы на простейшие вопросы. Граф много рассуждал о литературе, живописи, истории, политике, вёл со своей подопечной философские беседы.

Те отрывочные знания, что получила Оливия в отцовском доме, граф привёл в систему, помогая девушке обрести уверенность и выстроить гармоничную картину мира. Он, в свою очередь, восхищался природным умом и сообразительностью купеческой дочки, а общаясь с ней каждый день, сумел наконец оправиться от ужасной беды, которая посетила его три года назад.

В то время, когда опекун совершал деловые поездки, отлучаясь из имения, его воспитанница посвящала себя чтению и прогулкам. Она так часто бывала в Баяках, что жители привыкли к ней, приветливо здоровались, расспрашивали о здоровье доброго графа Николая Владимировича, с готовностью рассказывали обо всём необычном, что заметили сами или слышали, как кто-то другой делился своими впечатлениями.

Подходило к концу лето, повсюду витал яблочный дух, сердце Оливии замирало в ожидании холодов. Она помнила свой сон в монастырском ските, где ей открылось начало будущего служения, ознаменованного большой горящей свечой среди заснеженного поля. Суровая будущность конфликтовала с мирной, не обременённой печалями жизнью, полной новых впечатлений, интересных знаний, бесконечной заботы со стороны слуг и опекуна. Оливия всем сердцем желала продолжения вереницы спокойных дней, когда ничто не способно испортить настроение, поскольку нет известий о долгах или разорении, никто не пытается напакостить, не распускает слухов и не возводит напраслину. Уютная, сердечная провинциальная жизнь, наполненная нехитрыми радостями и, конечно, всплеск эмоций, когда почта приносит долгожданные письма от милого графа Матвеева.