Ирина Ваганова – Одинокая свеча Берегини (страница 8)

«Обожаемая моя птичка, драгоценная Оливия Дмитриевна, – неизменно начинал своё послание девушке Алексей Алексеевич, – безмерно скучаю, всем сердцем жажду поскорее увидеть вас, восхититься вашим красивым белым лицом, пшеничными волосами, сияющим взором, чудесными звуками вашего приятного голоса…»

Поэтичные строки молодого офицера дарили девушке ощущение романтической влюблённости, на несколько часов уносили её в эфиры блаженства и неги, позволяя отвлечься, даже позабыть на время о невзгодах, приготовленных для неё впереди, об одиночестве, на которое она обречена.

Поздней осенью граф Вязьмитинов объявил о скором переезде в губернский город.

– Я бы с удовольствием повёз тебя в столицу, дитя, – говорил он с доброй улыбкой, – и представил ко двору, но боюсь, что дом в Санкт-Петербурге нельзя привести в порядок раньше чем к Рождеству. А здесь я бывал, содержание особняка обеспечивал, не стыдно будет и гостей принимать.

– Позвольте здесь остаться, батюшка Николай Владимирович! – умоляюще сложила тонкие ладони Оливия. – Нельзя мне уезжать, старец велел…

– Помню-помню, – ещё шире улыбнулся опекун. – Баяки! Так мы ведь недалеко поселимся. Добрые лошадки за пару часов доставят сюда, если возникнет такая срочность. А не вывезти я тебя не могу, не обессудь. И без того судачат в округе о том, что я необыкновенный бриллиант в своём поместье прячу.

– Пусть судачат, – хмурилась девушка, – мне до них дела нет.

Граф подошёл ближе, погладил воспитанницу по голове и вздохнул:

– Так и от меня сплетни отлетают, как шматки грязи от лошадиных копыт, но жениха тебе надобно подыскать.

Оливия замотала головой, не зная, как отговорить добросердечного графа от пустой затеи. Не хотелось пугать его страшными предсказаниями, и без того несчастному Николаю Владимировичу пришлось пережить горести такие, каких врагу не пожелаешь.

– Почему, дитя? Почему такая печаль в глазках? – наклонился к ней опекун. – Неужели по Алёшке сохнешь? – не дождавшись ни подтверждения, ни отрицания, граф принялся рассуждать: – Ты не думай, я своего племянника люблю, уважаю, даже восхищаюсь им. Да только в мужья тебе не прочу. Трудно за военным, дочка, очень трудно. Не такой судьбы я хочу для своей Олишки.

Так и не решилась девушка объясниться с опекуном откровенно, согласилась ехать в город: подумала совершить с графом положенные визиты, а потом попроситься обратно в имение. Неужто откажет, видя, что подопечной в городе плохо? В том, что ей будет неуютно среди множества людей, Оливия не сомневалась.

***

Первой, с кем пришлось познакомиться Оливии в городе, была модистка мадмуазель Каролина Лангле. Эта невысокая, немного задумчивая, безукоризненно одетая девушка окинула воспитанницу графа Вязьмитинова цепким взглядом и легко согласилась одеть «божественную красавицу» так, что даже столичные дамы немедленно умрут от зависти.

Оливия пыталась возражать, призывала опекуна не входить в лишние траты, поскольку и тех нарядов, что нашлись в поместье, ей много.

– Ты же не хочешь, детка, – качал головой Николай Владимирович, – чтобы здешние обыватели именовали меня скрягой? Дозволь позаботиться о тебе, раз уж судьба лишила меня такой возможности в отношении жены и дочери.

После этих горьких слов Оливия запретила себе возражать графу, оберегая его чувства.

Вскоре в особняк на Московском проспекте стали доставлять коробки и свёртки, содержимому которых обрадовались бы самые состоятельные женщины и девушки губернии. Дело не ограничивалось платьями, шубками, туфельками, сапожками, шляпками… Для названой дочери граф покупал изящные украшения и французские духи, а радовался этим приобретениям, кажется, больше, чем сама одаряемая. Оливия пожаловалась в письме Алексею на безрассудство и расточительность его дядюшки, сетуя на то, что не имеет возможности сократить его щедрость. Ответ офицера немного её утешил. Граф Матвеев сообщал, что сумел напасть на след кузины, но очень просил пока держать это в тайне, поскольку ещё не был уверен до конца, что прославившаяся в последнее время немецкая пианистка, проживающая во Франции, и есть Гликерия Николаевна Вязьмитинова, потерявшая память после катастрофы.

«Я вам всё подробнейшим образом расскажу при встрече, моя милая птичка, – писал Алексей, – тогда мы вместе осчастливим дядюшку, если мои догадки получат подтверждение». Он обещал приехать на Рождество, чем очень порадовал Оливию.

А пока приходилось мириться с визитами добрых знакомых графа Вязьмитинова, спешивших засвидетельствовать своё почтение долгое время не показывавшему глаз в городе другу. Каждый новый гость непременно желал посмотреть на юную воспитанницу Николая Владимировича и проявлял интерес к тому факту, не обручена ли эта красавица с каким-нибудь столичным хлыщом, уж очень прытким и охочим до богатого приданого.

На малолюдных дружеских вечерах в доме графа Вязьмитинова поднимались разнообразные темы. Мужчины активно обсуждали технологический прогресс и индустриализацию, вели разговоры о стремительном развитии науки и техники – появлении электричества, новых видов транспорта, телеграфа и телефона. Почти все восхищались достижениями, но были и те, кто опасались, что технологии могут изменить привычный уклад жизни и даже навредить человечеству. Дамы предпочитали рассуждать о мистицизме. В преддверии нового века их беспокоили пророчества, особенные знаки, предсказания конца света. Почти все были увлечены нумерологией, астрологией, таинственными явлениями и загадками, которые, как казалось, предвещали глобальные перемены. Оливия испытывала тревогу, слушая все эти рассуждения, но предпочитала помалкивать, боясь собственных мыслей и предчувствий, которые могли превратить досужие светские разговоры в страшные необратимые пророчества.

Ближе к зиме начались балы, званые вечера и приёмы. Граф Вязьмитинов относился к приглашениям избирательно, говоря, что ему не всякая встреча доставит удовольствие, и была бы его воля, он ограничился бы двумя-тремя домами, где по-прежнему приятно бывать. Однако ради воспитанницы он соглашался посещать и те светские рауты, куда полагалось привозить молодых барышень для знакомства с перспективными холостяками. Эти усилия были напрасными, о чём Оливия старательно намекала, но Николай Владимирович стоял на своём, считая себя в ответе за судьбу Оливии.

Танцевать богатая невеста не любила. Она разучила под руководством опекуна все самые модные танцы, но стеснялась выставлять себя напоказ и старательно пряталась в толпе других барышень, чтобы избежать приглашения. Это удавалось далеко не всегда. Кавалеры находили её и за колоннами, и в тени скульптур, украшавших бальные залы, и даже за плотными гардинами, где она пыталась спрятаться, когда опекун отвлекался на беседу со старинными друзьями.

Особенно упорным преследователем Оливии был Константин Ожаровский, на каждом званом вечере этот молодой граф – третий сын в обедневшей семье Ожаровских – непременно оказывался рядом с ней и настойчиво приглашал на танец, а в случае отказа старался вести с барышней долгие и содержательные разговоры об искусстве.

– Почему вы всегда печальны, Оливия Дмитриевна? – спрашивал надоедливый кавалер в сотый раз. – Вам пришлось пережить смерть близкого человека? Быть может, вы потеряли любимого?

– Не стоит гадать, Константин Юрьевич, – качала головой девушка. – Моя грусть не связана с личными переживаниями.

Ожаровский сделал умное лицо, собираясь сказать что-то глубокомысленное, но к беседующей паре подошли два его друга лет тридцати – один высокий, а второй полноватый.

– Представь нас, Константин, – сухо попросил высокий.

Ожаровский недовольно поморщился, ему не хотелось бороться за внимание Оливии с кем бы то ни было. Тем не менее, он выговорил, указывая поочерёдно сначала на полного, а потом и на высокого приятеля:

– Тихон Михайлович Соллогуб, Нестор Гаврилович Хвостов, – затем повернулся к девушке: – а это милейшая воспитанница графа Вязьмитинова – Оливия Дмитриевна Черникина.

Кавалеры принялись сыпать комплиментами, перемежавшимися с остротами и философскими рассуждениями, а барышня отвлеклась, ища глазами своего опекуна.

Граф Николай Владимирович Вязьмитинов, сдержанный и величественный, беседовал с княгиней Уваровой, давней подругой его жены и крёстной Гликерии. Оливия посчитала неудобным мешать их, судя по всему, серьёзной беседе.

В просторном зале, украшенном хрустальными люстрами и бархатными драпировками, собрались представители высшего света – дамы в изящных платьях с кружевами и жемчужными ожерельями, господа в строгих костюмах и сдержанных галстуках. Лёгкий шум разговоров, смешанный с приглушённым звоном бокалов, создавал атмосферу торжественности и праздника, но Оливия ощущала нечто иное – едва уловимое беспокойство, словно за этим блеском и роскошью скрывалась тьма.

Разговоры вокруг касались грядущего рубежа – перехода в новый двадцатый век. В обществе витали тревожные слухи и предчувствия. Многие говорили о конце света, о грядущих катаклизмах и переменах, которые могут перевернуть привычный порядок. В газетах и салонах обсуждали пророчества и суеверия, а в устах светских дам звучали слова о том, что время скорого суда над человечеством уже близко. Оливия слушала эти разговоры, её внимание то и дело отвлекали странные видения. Лица многих собравшихся, казавшихся сначала приветливыми и доброжелательными, вдруг начинали искажаться – кожа становилась прозрачной, обнажая под ней черепа с пустыми глазницами. Улыбки превращались в мрачные усмешки смерти, а глаза – в бездонные тёмные пустоты.