Ирина Ваганова – Одинокая свеча Берегини (страница 2)
– Эту завалю! И эту. А та ещё лучше! Всех городских красавиц попорчу, вот увидите!
«Ах, зачем это белое лицо? – грустно вздыхала Оливия, глядя в зеркало. – Зачем приятные черты и густые пшеничные волосы? Была бы страшненькой, не позарился бы на меня этот шалопай».
Оглянулась на скрип двери, увидела Фёклу с большой кружкой и двумя ломтями хлеба на тарелке.
– Чего тебе, няня?
– Так вот, покушать принесла. Дуся говорит, на богомолье идёшь, ужинать не будешь…
– Не буду. Да и нечем вроде.
– Выпей, Олишка, простокваши! Натощак ведь трудно уснуть. А вставать рано придётся.
– Спаси тебя Господь, нянюшка, – улыбнулась Оливия, забирая из рук служанки тарелку и кружку. – Одна ты меня жалеешь.
– Не суди отца, птичка моя, – покачала головой Фёкла, – есть у него причина так поступать.
– Какая же?
– Не ведаю, но точно скажу, не так просто Димитрий Петрович всех дочерей из гнезда в осьмнадцать лет выпускает. Ты у Прасковьи спроси.
– Хорошо. Спрошу. – Оливия села за стол и крикнула уходящей старухе: – Я никого не осуждаю. Просто боюсь.
Она говорила правду, страшно было оказаться во власти Борьки Баранова. Чувствовала, что папенькой похожий страх руководил, только в толк не могла взять, он-то чего боится? Думала, думала, спать не ложилась. И так прикидывала, и эдак, по всему выходило, что нужно с крёстной посоветоваться, а потом и решать, как поступить. То ли домой возвращаться, помолившись, то ли трудницей в монастырь проситься, то ли… О плохом думать не хотелось, но злые мысли не давали покоя, настырно лезли в голову.
Уже заполночь, когда все шумы в доме стихли, Оливия решила на всякий случай подготовиться к побегу. Так, чтобы домой возвращаться не пришлось, ежели в монастыре её примут. Собрала котомку в дорогу: милые дорогие сердцу безделушки, тёплые вещи: пуховую шаль, что сама вязала, чулки, юбку шерстяную, боты и накидку на случай дождя, две смены белья, ночную рубаху. Видел бы кто, сразу понял, что девица задумала. Мешок получился объёмный и тяжёлый, а захотелось ещё и книги любимые взять, и молитвенник, и помяник…
– Ох-хох… – вздохнула девушка, – не пустят меня из дому с таким багажом.
Схватила мешок, крадучись вышла из комнаты. Осторожно ступая, спустилась на первый этаж и замерла у входа в лавку. Прислушалась. Кто-то есть. Приоткрыла дверь, заглянула.
Харитон! Вот уж повезло! Константин бы ни за что не согласился помогать, больно правильный он, ничем не проймёшь, никакими слезами. А Харитоша добросердечный, понимающий.
Брат водил пальцем по амбарной книге и стучал костяшками счётов. Хмурился – барыши не радовали. На сестрины шаги оглянулся не сразу, сначала записал что-то на бумажку. Оливия ждала, а когда Харитон посмотрел на неё, боязливо улыбнулась.
– Бежишь? – усмехнулся он. – Ладно-ладно, не скажу никому. Что нужно?
– Харитоша, – умоляюще пролепетала Оливия, протягивая ему мешок, – ты ведь рано встаёшь, вынеси за ворота.
– Что ж за ворота, – забирая вещь, покачал головой брат. – Иди на площадь, я тебе извозчика найму.
– Извозчика? – не поверила девушка. – Дорого.
– Сказано тебе! – нарочно сердито сдвинул брови Харитон. – Будешь брата слушать?
– Буду! Буду! – кинулась ему на шею Оливия. – Спасибо! На веки запомню доброту твою!
– Не ори, разбудишь весь дом, – отвернулся парень, пряча влажные глаза. – Как представлю, что этот Баран будет Олишку нашу лапать, выворачивает прямо! Уж лучше в монастыре подвизайся. Нас, грешных, отмаливай.
– Каждую минуточку, каждую секундочку буду за тебя Божию Матерь и святых отцов просить, братец.
– За всю родню проси, – подталкивая сестру к выходу, велел Харитон. – Батя тоже тебе зла не желает.
Вспорхнула девушка на второй этаж легко и бесшумно, словно была невесомой. Тут же разделась и забралась под одеяло. Последняя ноченька дома! Верилось, что так. Жалко? Да, ноет сердечко. Но ведь не дадут ей тут дольше, чем до февраля пожить. На днях сосватают, потом обручение, а потом месяцы горьких слёз. Тут и родной дом тюрьмой покажется. А Борька ездить начнёт женихом. На гулянья таскать. Хвастать, какую красивую девку ему сосватали. И ведь правильно брат сказал, Баранов никогда кротостью не отличался, с грубыми ласками приставать станет, а это даже представлять противно было.
Коротка августовская ночь. Только-только сомкнула Оливия глаза, а уже яркие лучи в окно бьют, велят на богомолье отправляться.
Быстро собралась, умылась, попрощалась с отцом и матерью, поклонилась, прося благословения.
Догадывались Дмитрий Петрович и Евдокия Васильевна, на какой путь дочь благословляют? Невдомёк им было. Послушной Олишка росла, строптивости в ней никто не замечал. Где уж было смекнуть, что дочурка замыслила!
А она обняла каждого, даже Фёклу, назвав дорогой нянюшкой, прощения попросила, как перед причастием положено, да за порог вышла. Никто из домашних не предполагал, что Харитон ждёт её на площади, наняв извозчика и погрузив скудный сестрин багаж в пролётку.
Глава 2. Тайны монастыря и пророчество
С крёстной удалось поговорить только после службы. По приезде в монастырь Оливия только и успела – к ней келью забежать, да котомку свою там оставить. Матушка Прасковья торопилась в храм, где уже читали часы.
Хотя день был будний, и народу собралось не так много, как бывает на празднике, Оливию охватило радостное возбуждение, злые предчувствия отступили, оставшись за монастырскими воротами. Колокольный звон – мерные, сочные удары и перелив подголосков – очищал думы от наносного, мирского, бессмысленного. Ухоженные цветущие клумбы, чисто выметенные брусчатые дорожки, белые стены храмов и блестящие на солнце золотые купола создавали ощущение, что вот такой и должна быть жизнь: светлой, возвышенной, благостной. Прихожане – знакомые и незнакомые друг с другом – неизменно кланялись, поздравляли, улыбались по-доброму, с блеском в глазах.
Именно в этом почти райском месте Оливия мечтала находиться. Даже краешком сознания она не хотела представлять, как вернётся в город, с покорностью примет отцовское решение и станет принаряжаться в ожидании сватов, посланных будущими родственниками. Не бывать этому! Раз нет надежды на счастливую семью и любовь, она выберет путь Христовой невесты: трудом и молитвами постарается заслужить вечное блаженство.
Разговор с крёстной спустил девушку с небес на землю. Выслушав её, матушка Прасковья сердито загундосила – она простудилась и теперь пребывала в необычном для себя дурном настроении.
– Как же тебе в голову пришло такое, птичка! Нешто настоятельница позволит юной девице против родительской воли в монастырь поступить?
– Так зимой в совершенные лета вхожу!
– Всё одно. Мы с мирскими не станем из-за твоей блажи ссориться. Черникины раньше-то много жертвовали, это теперь обеднели. Но дело даже не в твоей родне. Другие купцы что скажут? Станут они монастырь поддерживать, если мы их дочерей сманивать станем?
– Никто меня не сманивал, матушка! – всхлипнула Оливия. – Замуж ведь меня отдать хотят, а жених таков, что лучше сразу в могилу, чтобы не мучиться.
– По губам бы тебя стукнуть за это! – возмутилась крёстная и попросила: – Давай-ка постоим, что-то тяжко мне.
Они успели выйти через боковую калитку за монастырскую стену и остановились на тропе, сбегающей к запруде. Вид на просторные поля, серебристую речку, дальний лес и городскую окраину на горизонте казался Оливии самым лучшим, что ей доводилось рассматривать. Она благоговейно молчала, опасаясь ещё сильнее расстроить крёстную. Печально, что матушка Прасковья не прониклась сочувствием. А может, дело и не в ней, ещё раньше девушка слышала: при поступлении в монастырь нужно большое пожертвование делать, а без этого прямая дорога в вечные послушницы, которых привлекали к самым тяжким работам. Однако на это тоже требовалось согласие родственников, получить которое у Оливии надежды не было.
Молчали долго, несчастная паломница вздыхала и кусала губы, чтобы не разреветься прямо тут. Новых мыслей, как ей поступить, не возникало. Наконец вспомнила нянюшкин совет и, потеребив конец белого платка, спущенного с головы на плечи, спросила:
– Не прогневаетесь, матушка, если захочу одну вещь у вас узнать?
– Гнев – смертный грех, птичка. Что узнать собираешься?
– Почему Дмитрий Петрович дочерей сразу, как в совершенные лета войдут, замуж торопится отдать? Что там за пророчество?
– Пронюхала всё ж, – крёстная недовольно покачала головой, прокашлялась и только после этого снова заговорила: – Фёкла выдала?
– Жалеет она меня.
– Жалеет… Дура старая. Вот чего её Черникины в доме держат? Чтобы языком своим непривязанным болтала?
– Скажите же, матушка, Христа ради!
Прасковья Игнатьевна потёрла скрюченными пальцами глаза и переносицу, покачала головой и посмотрела на крестницу:
– От меня толку в этом деле немного. Могу только подтвердить: было Димитрию видение, аккурат после их с Дусей свадьбы. Советовался он с нашим старцем Савватием, тот ещё иеромонахом служил тут, уж после на скит удалился. Всего Димитрий рассказать даже супруге не мог, где уж другим. Вот только и знаем, что надобно ему дочек сразу замуж выдавать, а то потеряет совсем.
– Что значит «потеряет»? Помру я, что ли? – Оливия не хотела верить в такой поворот.
– Как это, объяснить не могу, птичка. Димитрий тогда не очень-то и расстроился. Знал, что дочки у него будут красивые да статные, не в кого уродинами пойти. Богатства было вдосталь, проблем с приданным не предвиделось.