Ирина Успенская – Ее высочество Аномалия (страница 29)

Весь балкон устилали слабо светящиеся фиалки, похожие на разноцветные звездочки. И от этой магии явственно отдавало воздухом, разумом и огнем. И тьмой. Нежной, манящей тьмой.

Именно то, что нужно.

— Роне, ты здесь? — подняв одну из фиалок и вплетя себе в волосы, тихо спросила она.

— Светлой ночи, моя прекрасная Гроза, — отозвался темный шер и проявился: сидящий на перилах балкона, в одной лишь батистовой сорочке, без камзола.

Он смотрел на Шу без улыбки, настороженно, словно не знал, чего от нее ожидать. А его дар — знал. Черно-алые протуберанцы его силы уже ластились к Шу, обнимали ее, нежно сплетались с ее собственной силой. Это было очень приятно, настолько, что Шу чуть не забыла о том, зачем она хотела видеть шера Бастерхази.

Впрочем…

Почему бы не совместить приятное с полезным? Прекрасная месть светлому шеру, который желал получить ее в полную безраздельную собственность — взять любовника. Темного любовника. Его собственного любовника… или Роне и Люкрес все же не любовники? Роне не врал, когда говорил, что не знаком с Люкресом лично… Ширхаб, что за путаница? И от этой путаницы так болит голова… Нет, об этом она подумает потом. Вспомнит то важное, что прячется где-то совсем близко, обязательно вспомнит и поймет, но не сейчас. Пока довольно того, что Роне — любовник Ристаны. Был. Маленькая месть старшей сестре.

А сейчас она шагнет к Роне, улыбнется и скажет…

— Я люблю звездные фиалки. Не думала, что страшное темное чудовище может быть таким романтичным.

— Темное чудовище может быть разным. К примеру, нежным и ручным. — Роне спрыгнул с перил на ковер из фиалок и шагнул к ней. — Хочешь ручное чудовище, моя прелесть?

Это «хочешь» прозвучало так горячо и откровенно, что жар бросился Шу в лицо и растекся по всему телу сладкой щекотной волной.

— Хочу. — Шу сделала шаг навстречу, но не коснулась Роне: большой балкон давал свободу маневра, на нем можно быть хоть вельсу танцевать. — А чего хочешь ты?

— Мм… свое ручное чудовище — годится? Из нас получится прекрасная пара.

Теперь он улыбался уверенно и маняще, и тьма не просто ластилась к Шу, тьма ласкала ее, касаясь обнаженной кожи подобно мужским рукам, и это было одновременно так похоже и так не похоже на вчерашний поцелуй… Шис, нет! Она не будет вспоминать Люка, соблазняя Роне!

— Но вот беда, Роне. Я — не чудовище, — нагло соврала Шу.

— Разумеется, — улыбнулся Роне, принимая ее ложь, и сделал еще один шаг к ней. — Прекрасную принцессу я тоже хочу.

От его слов, от его властного взгляда внизу живота все скрутилось в горячий узел, колени ослабли, и захотелось… Шу опустила взгляд ниже… и невольно прикусила горящие губы. Роне в самом деле ее желал, и под облегающими черными штанами это было очень заметно. Не очень понимая, сама этого хочет или темный шер манит ее, Шу приблизилась еще на шаг. Ей хотелось коснуться его. Снова. Только на этот раз она точно знает, что ей нужно и с кем. Поэтому на этот раз она не испугается и не сбежит.

Если Роне не вздумает ей врать.

— Ты поможешь мне отомстить Люкресу? — остановившись, спросила она.

— Ты очаровательно откровенна, — в его голосе звучало восхищение. — Разумеется, помогу, но подставляться под трибунал не стану. Даже ради твоих прекрасных глаз, моя принцесса.

Шу презрительно дернула плечом: трибунал — для безмозглых устриц. Тем более что смерть Люкреса и гнев императора в ее планы точно не входит.

— Живой ты мне нравишься гораздо больше, чем мертвый, — сказала она вслух, ничуть не сомневаясь, что Роне услышал все, что она сейчас подумала.

— Ты не представляешь, как эротично это звучит. Шу? — Он сделал еще шаг и протянул руку, коснулся ее скулы пальцами. В его глазах вспыхнуло голодное пламя. — Иди ко мне.

— Это будет стоить тебе вражды с Люкресом, — нежно улыбнулась она, с трудом сдерживаясь, чтобы не шагнуть в объятия Роне и не забыть обо всем на свете. Но забывать обо всем на свете нельзя, если имеешь дело с темным шером-менталистом. И лгать — тоже нельзя. — Я не собираюсь скрывать от него, что ты — мой любовник.

Роне рассмеялся, низко и с искренним удовольствием.

— Ты нравишься мне все больше и больше, прекрасная принцесса, которая стоит десяти чудовищ. Знаешь, что я тебе скажу, моя Гроза?

— Что, Роне?

— Плевать на лживого высокомерного недоноска и его вражду. Ты стоишь не десяти, ты стоишь сотни чудовищ. А Люкрес не тянет даже на одно. Даже на половинку чудовища. И если у него есть хоть капля мозгов, он прямо сейчас побежит обратно в Метрополию, теряя на ходу подштанники.

— Ну нет, Роне. Я не желаю, чтобы он сбежал, не увидев прекрасной принцессы. Может быть, я хочу стать императрицей! А ты бы хотел быть фаворитом императрицы, Роне? — Кажется, она несла полную чушь, но это уже не имело значения. Никакого.

Глаза Роне вспыхнули ослепительно прекрасным темным пламенем, он весь вспыхнул, и на миг Шу показалось, что за его спиной развернулись черно-алые драконьи крылья.

— Клянусь бородой Паука, если императрицей будешь ты — да, — пророкотало пламя: мощное, опасное, готовое сжечь все на своем пути. Ее нежное пламя. — Хочу.

Шу рассмеялась. Ее переполняла веселая злость пополам с жарким, тягучим возбуждением. Это было странно, страшновато, но так хорошо! И никакой, ширхаб ее нюхай, лжи о неземной любви! Она не любит Роне, Роне не любит ее — и это великолепное, изумительное и прекрасное взаимопонимание!

— Роне… — выдохнула она, протягивая руку, чтоб коснуться пламени.

Он перехватил ее руку, коснулся губами тыльной стороны запястья, там, где сквозь тонкую кожу просвечивают голубые жилки. От его прикосновения все мысли растаяли, и не только мысли. Вся она горела и таяла, губы пересохли, а сердце отчаянно билось где-то в горле…

Шепнув ее имя, Роне притянул ее к себе — и Шу закинула руки ему на шею, приникла всем телом…

Вот чего она, спрашивается, так боялась раньше? С ним так хорошо, и уже можно совершенно ни о чем не думать!..

Она и не думала, отвечая на его поцелуи, забираясь ладонями ему под сорочку и срывая тонкий батист с сильных плеч. Совсем-совсем не думала, подставляя шею его губам и выгибаясь под его руками, ощущая обнаженной грудью касания прохладного ночного воздуха — и горячей мужской кожи…

Она совсем не могла думать, когда Роне уложил ее на груду сладко пахнущих фиалок и вжался в нее напряженными бедрами… Нет, неправда. Она подумала — зачем эти грубые, никому не нужные штаны? И они исчезли, а Шу застонала от сумасшедше прекрасного ощущения: обнаженное мужское тело на ней, трется об нее, и она чувствует каждую его мышцу, каждый волосок, каждый вздох и стон, и ей самой хочется кричать и стонать от невозможной, нереальной яркости чувств, от каждого его прикосновения, каждого движения…

Она закричала, когда он вошел в нее — горячий, твердый и гладкий. Он заполнил ее всю, до боли, до звезд перед глазами, и невозможно нежно шепнул ей в шею:

— Моя девочка, моя Гроза, моя…

А потом ей показалось, что она растворилась, растаяла в обжигающей тьме, слилась с ней, поглотила ее и сама стала огромной, просто бесконечной тьмой, сладкой и острой, нежной и пряной, прозрачной и густой, как звезды в ночном небе…

Она вернулась в собственное тело не сразу, слишком это было хорошо — быть тьмой и ветром, облаками и звездами. То, что осталось внизу, казалось совершенно неважным. Какая еще боль? Какая еще месть? Глупости, мелкие детские глупости.

— Ты невероятная, — шепнула огненная тень, вросшая, вплетшаяся в нее тысячей горячих нитей. — Моя Шуалейда.

— Мое ручное чудовище, — ответила она, вплетая пальцы в растрепанные огненные пряди и ощущая, как по всему ее телу пробегают щекотные, колючие искры. — Это всегда так хорошо?

— Нет. — Роне покачал головой, а потом бережно потерся губами об ее ушко. — Мне ни с одной женщиной не было так хорошо, Гроза. Только с тобой.

— Почему, ты же не любишь меня? — Ей правда было страшно любопытно.

А Роне тихонько хмыкнул, перекатился на спину и потянул ее на себя. Уложил головой себе на грудь, обнял и, мгновение подумав, взметнул вокруг них облако фиалок. Они упали, укрыв их обоих неожиданно теплым шелковистым покровом.

— Кто знает, что такое любовь, Шу? Говорят, что мы, темные, не умеем любить. Может быть, они правы, а может быть, мы просто любим иначе, чем светлые. Но какая разница, как это называть? Мне хорошо с тобой, тебе хорошо со мной.

— Да, мне хорошо с тобой. Жаль, что… — Шу смущенно поерзала, устраиваясь удобнее на обнаженном мужском теле. — Ну… что мы… раньше…

— Зато сегодня ты точно знала, чего хочешь.

— Я и раньше знала! — лениво возмутилась Шу. — Я менталистка, а не слепая монахиня.

Слышать смех Роне вот так, прижавшись ухом к его голой груди, было странно и очень приятно. Словно лежишь на клокочущем и вибрирующем котле.

— Ты невероятная прелесть.

— Так почему, Роне?

— Упрямая прелесть.

— Настойчивая и целеустремленная, — поправила его Шу, сама едва не смеясь.

— Ага, целеустремленная. Бедный, бедный Люкрес. Не знает он, с кем связался.

— Сам дурак, — неожиданно легко ответила Шу: странное дело, сейчас ей было совершенно плевать на Люкреса. Вот совершенно! — А ты не увиливай, я хочу знать.

— Мечта педагога… ладно, ладно, не кусайся! Хотя нет, кусайся… оу, шис…

Она как-то не ожидала, что укусить Роне за сосок — он как раз оказался в досягаемости ее зубов — будет так… сладко? Волнующе? Непристойно? А уж когда он застонал и она ощутила, как ему одновременно больно и сладко… да что там, она почувствовала все то же самое, что и он… наверное… Она запуталась и не хотела распутываться, а только касаться его, скользить по его влажной коже, ласкать и прикусывать, царапать и облизывать, и сжимать, и сжиматься самой вокруг него, подчиняться сильным рукам и самой владеть своим мужчиной, и выстанывать его имя: